“ЧЕЧЕНЕЦ” сценарий по одноимённой пьесе

Ольга Ильинская

“ЧЕЧЕНЕЦ”

сценарий по одноимённой пьесе

Чеченским братьям и сёстрам посвящаю!

Логлайн. В московской квартире-общежитии поселяется молодой чеченец, что приводит к открытому конфликту всех жильцов.

Тэглайн. «Ближний тот, кто в тебе нуждается».

Жанр: трагикомедия

Хронометраж: полный метр (90 мин.)

Целевая аудитория: от 16 и без ограничения.

Время: наши дни

Суть. Появление чеченца в общежитии (как неприятеля в прошлом) является лакмусовой бумажкой для всех. Это как «друг познаётся в беде».
Попытка понять, что такое война? Это безбожие или от безбожия, это кара, испытание, воспитание и ещё один способ познания мира. …Без любви – всё ничто! Но что такое любовь и в чём проявляется?.. Быт у людей – как одно сплошное чёрное тире. Но и в быту есть ответы на все выше поставленные вопросы.

ИДЕЯ Показать «войну» в коммуналке (общежитии квартирного типа) как аналог войны в Чечне. Поиск виноватых бессмысленнен; существенно другое: «Как жить?..» При любом раскладе аксиома: худой мир лучше любой войны (нужно учиться уступать, понимать друг друга). Компромисс как мудрость. Противопоставление: мы — они. Красной нитью проходит мысль: у них всё другое, но они такие же, как мы. (Страдания мирного чеченского населения как на ладони: как впритык сидели с детьми в подвалах во время обстрела (без света, еды, воды и тепла), как ходили под себя, потому что не было возможности выйти). Когда знаешь это, то меняется отношение к людям.

Дать срез времени: страна экономически подорвана (развал СССР – страшная ошибка), люди уезжают на заработки, и семьи рушатся; алкоголь как «напиток забвения»; дискриминация русского населения в азиатских и кавказских республиках, также дискриминация чеченцев в России (трудно найти угол, трудно найти работу, диаспора не помогает, и нет возможности жить дома). Однако это не повод, чтобы расчеловечиваться! Девиз: «Оставаться людьми при любых обстоятельствах! Ближний – тот, кто в тебе нуждается».
Смех как анальгин. Смех снимает напряжение, заряжает оптимизмом, объединяет.

Сценарий «Чеченец»
1
Москва. Осень. Как итог, и как ожидание холода. Не просто осень, а русская осень. Деревья сыплют золотом. Сколько листьев: кленовые, тополиные, берёзовые, дубовые. И кругом алеют лотки, забитые клюквой, брусникой. А ветер холодный! Чтоб не расслаблялись. Но кого же в Москве холодом напугаешь? Девчонки в коротких юбках, парни в коротких куртках, и все – с непокрытыми головами! А некоторые и с мороженым в руках. (Последнее остаётся за гранью понимания у французов с немцами; как же-с, в холод холодным лакомиться…) Но это Россия.
Отгремели лихие девяностые. Недоступное стало доступным, невозможное – возможным. Уже массово путешествуют с огромными собаками, тешат свои душеньки кошками умопомрачительно-редких пород, держат для солидности собственного водителя, собственную няню, а у собственной домработницы есть собственная домработница. Жизнь, как принято в таких случаях говорить, налаживается.
Но что-то остаётся неизменным. И это «что-то» такое родное, до боли знакомое. И словесно обозначить его не так-то просто. Хотя…
Общага. Лимита. Вечные, как вселенная (ой, это слишком, как бы вселенная не обиделась). Короче, были, есть и будут.
Миллениум деловито прокашлялся и вальяжно ступил на нашу землю. Москва, столица столиц, приоделась и, аж, сияет от счастья!
А общага с лимитой, бодренькие, как огурчики, совсем не замечают произошедших перемен.
Вот шагает немолодая женщина в мальчуковых ботах и перелицованном пальто, в вязаном берете, который прикрывает глубокий шрам на лице — этакая тётя-мотя из деревни Гадюкино. На её лице отражён весь сложный «перестроечный» процесс: усталость от постоянной озабоченности, где что достать подешевле. Женщина внимательно осматривает в переходе метро вредных бабок-торговок с разнообразной вещевой и продуктовой дребеденью, профессиональным оком изучает цены и торгуется до последней капли крови! Право, после такого напора торговки готовы ей всё чуть ли не даром отдать, лишь бы свалила поскорей…
Женщина, довольная, складывает овощи в сетчатую сумку, прослывшую в народе как «авоська». Особенно довольна кочаном капусты, что, видимо, и правда почти даром достался. Салютует бабкам и кандыбает в метро, которое буквально проглатывает её, ту, которая независимо от обстоятельств остаётся лимитчицей навсегда! Потому что это не статус, а образ жизни.
Женщина в берете, нагруженная увесистыми авоськами, энергично пробирается сквозь толпу и при всей своей грузности ловко, как белка, прыгает на эскалатор. Беретик сползает ей на один глаз, превращая в бандитку. Женщина дёргает головой, пытаясь исправить ситуацию. Тщетно. Тогда она поворачивается к молодому парню и просит помочь. И тот не отказывается. Раз – и берет на макушке. Но от вибраций эскалатора неукоснительно вновь ползёт вниз, только уже на другой глаз. Как не протестовать против такой несправедливости? Тогда находчивый парень совсем сдёргивает злополучный берет, надевает его на капусту, что в авоське, а сам достаёт из своей спортивной сумки другой берет — голубой, со знаменитой пряжкой посередине, что носят десантники. Шепчет: « ВДВ!» и молниеносным жестом натягивает его на голову женщине. Во, так намного лучше! Парень, улыбаясь, показывает большой палец, стоящие на эскалаторе люди искренне разделяют его восторг. Но женщина другого мнения. Просто руки заняты, а то она показала бы парню пару приёмом карате или самбо. Ладно, приехали уже (эскалатор – штука быстрая); пусть живёт весёлый дурачок.
Парень хохоча убегает. А женщина свирепо останавливается, ставит на грязный пол авоськи, резко стягивает вэдэвэшную гордость и уже даже собирается её выбросить. Но, подумав, по-хозяйски засовывает в другую авоську. Затем, стянув с капусты свой законный головной убор, без тени кокетства натягивает на свои торчащие волосы и старческим аллюром скачет к выходу.
Мелькают шикарные башни-высотки. Разноцветной лентой проносится череда магазинов: «Магнолия», «Перекрёсток», «Инканто», «Лэтуаль». А вот и дворы! Как же они преобразились… Словно игрушечные, лавки и лавочки, чугунные с витиеватой резьбой, и деревянные, выкрашенные небесно-голубой краской; спортивная площадка, огороженная фанерными щитами и настоящей спортивной сеткой (здесь уже взрослые наряду с подрастающим поколением бьют мячами что есть мочи); площадки для самых маленьких с перекладинами, качелями, каруселями и мягким полом, что выложен изумительной пробковой плиткой, на которую не страшно упасть малышу.
Женщина подходит к детской площадке, ставит авоськи и, нагибаясь, со знанием дела щупает рукой плитку. Довольно качает при этом головой и восторженно цокает языком.
Ух! Тут к её ногам подкатывает красивый чёрно-белый футбольный мяч. Мальчишки за сеткой машут руками, показывая, что сюда его, сюда.
Женщина понимающе подмигивает и со всей силы пинает по мячу, который шлёпается с размаху о берёзу и быстро перекатывается на прежнее место, к ногам горе-футболистки. Смех. А женщина вбирает в себя побольше воздуха и вновь пинает, а, увидев, как мяч благополучно плюхается за сетку, победоносно поднимает руки вверх. Мол, знай, наших! Мальчишки солидарны с ней и тоже восторженно машут руками в ответ. И смеются, смеются.
А вредный берет от такого рывка вновь съезжает. И на этот раз уже на оба глаза.
Долой его! Эх, где наша не пропадала… Женщина сдёргивает его и — в карман, затем достаёт из авоськи вэдэвэшное сокровище и, как корону, водружает себе на голову. Раз-два! Салют!
Таким аплодисментам позавидовали бы даже артисты Большого. Публика хлопает искренне и от души.
А женщина генералиссимусом марширует вдоль двора. Ать-два, ать-два! (Что? Авоськи? А они для равновесия.) Ать-два, ать-два!
За углом маячат пятиэтажные «хрущовки» как памятник «российской культурной революции».
Вид стандартно-примитивненький, немало балкончиков, застеклённых кое-как, то есть собственноручно (немало и совсем незастеклённых).
Женщина марширует к первому подъезду, набирает код и, придерживая ногой открывшуюся дверь, пыхтя протискивается внутрь. Переводит дух перед ступеньками и ковыляет вверх, туда, на второй этаж, путь на который иногда кажется восхождением на Эверест.
Грузные шаги. Скрежет ключа. Хлопает дверь.
Женщина. Тёмно чёта…
Щёлкает выключателем, оглядывает прихожую. Та по-своему элегантна: с маленькой угрюмой вешалкой на стене и раритетным трюмо рядом. Видно, что ремонт делали недавно, но сам факт, что выполнен он в самом, что ни на есть, «совковом» стиле, наводит на размышления: стены наполовину выкрашены голубой масляной краской, на полу – линолеум «под паркет», где аккуратно выстроились в шеренгу разнокалиберные тапки, сланцы, ботинки.
Женщина (кричит). Нина, Ни-ин! Ты дома?
(голос из комнаты). Да, Людмилочка.
Людмила. Полы ты … это?
(голос из комнаты). Я!
Людмила (снимая берет, пальто, расстёгивая боты). А я уж думала Дима… Офигел, думала. Полы помыл! С ума сошёл!
Из комнаты слышен смех.
Людмила. Он у нас только лежать, да курить!.. Не работает второй месяц. Чем живёт непонятно. Зырит на Олю, прогуляться зовёт. И это ей двадцать пять, а у него из жопы песок сыплется! А всё туда же… прогуляться!
Людмила проходит на кухню, где есть всё для жизни: стиральная машина-автомат, газовая плита, холодильник, стол, табуретки. Всё работает, всё исправно. Но!!! Допотопность… Как с помойки принесли. Рамы двустворчатые (а ведь всю Москву давно «одели» в пластиковые окна!). Радуют глаз только абсолютно чистые стёкла и симпатичные красные занавески «в горошек».
Людмила деловито вынимает из сумки пачки макарон, банку кильки в томате, бутылку растительного масла и ставит в верхний шкаф. Затем вытряхивает овощи в целлофановых мешочках: картофель, лук, морковь, огромный вилок капусты. Принимается сортировать, что оставит на столе, что в ящик под столом.
Людмила. Ни-и-ин! А Ольги и Димки нету?
(голос из комнаты). Не-е-ет.
Людмила на секунду замирает, затем по-молодецки бежит и заглядывает сначала в одну комнату, интерьер которой выполнен в духе эстетики безобразного: монументально громоздятся четыре пары двухъярусных кроватей с навешанными на них джинсами, ремнями, носками, а за балконной дверью на верёвках, как флаги, развеваются мужские семейные трусы. Затем заглядывает в другую, совсем крохотную комнатёнку, где втиснута лишь пара такой двухэтажной прелести, но где есть ещё уголок для шифоньерчика, для полочки с иконками и где окно загораживает тумбочка с пузатым телевизором.
Нина сидит на втором «этаже» и что-то выводит карандашом в клетчатой тетради. Рисунки штрихами как эхо из далёкого прошлого: статная, стройная дама в белом апостольнике, лицо у неё красивое и умиротворённое… Нина, увидев Людмилу, сверху весело кивает ей, на что та подчёркнуто не реагирует, а, стремглав, мчится опять на кухню к своим ненаглядным мешкам и мешочкам.
Людмила (резюмируя). Их в субботу днём никогда нет. Хотя Димки и того чаще! (Выкладывает овощи на стол). Я вот капусты купила, квасить буду. Послезавтра уже хавать можно! С морковкой сделаю. Две литровых и… А где же трёхлитровая?
Людмила встрепенулась, огляделась по сторонам и запричитала:
— Пропала трёхлитровая банка! Козлы!!! Уроды! Банку у меня спёрли! Куда я теперь капусту засуну? Это Лёнчик, я знаю, это Лёнчик! Придёт, я ему капусты в задницу натолкаю, чтобы…
В кухню входит Нина, она в домашнем халате и сланцах, смотрит на трясущую кулаками Людмилу и улыбается.
Нина. Так зачем же Леониду банка?
Людмила. Под пиво! (скороговоркой) Или под горшок.
Нина. Что?
Людмила. Он, когда нажрётся, до туалета дойти не может. Не в кровать же ему, под ним – Артёмка. Я, кстати, девку Артёмкину видела. Не понравилась! Вся такая… Строит из себя. Балованая девка. Намается он с ней, с выпендрёжницей университетской.
Нина тихо роняет:
— Не нам судить.
Людмила. Знамо, не нам. Он тоже парень выбражулистый! ( С театральным пафосом приседает в реверансе). Как напялит на себя: пальто не пальто, штаны не штаны. Всё моды показывает! А нужно деньги откладывать, коли жениться собрался. А он туда – сюда… И посуду за собой никогда не моет! Всегда я за него. Как же, мы университетов не кончали, так нам можно под рыло миску грязную оставлять!
Нина (примирительно). Напрасно, ругаетесь, Людмила Михайловна! Я посуду всегда мою.
Людмила машет рукой и, как всегда, безапелляционно заявляет:
— Не ровняй. Ты монашенка.
На что Нина, запрокинув голову, от души хохочет. Людмиле этот смех по душе. Она видит, что произвела потрясающий эффект, и весьма удовлетворена произошедшим, но делает вид, что всем своим существом поглощена перебиранием овощей.
Нина. Я? Да что вы! Мне до монашества далеко. Духовного развития не хватает. Я просто работаю в монастыре, и всё. Меня когда принимали на работу, так игуменья очень сомневалась во мне. «Не справитесь!», – говорит. А я: «Справлюсь!» Выслушала я и про тяжёлую работу, и про бомжей, которые часто в трапезную приходят. Ни на кого раздражаться нельзя; со всеми — с уважением. Вроде, трудно для меня. Слишком категоричная. Но я была уверена, что справлюсь! И на дом минутка останется.
Людмила. «На дом»! (Столь же театрально закашлялась) Вот сказанула! Это про нашу-то общагу, где лимита ошивается? Хотя, знаешь. Я уже четвёртый год здесь живу. Как на заработки в Москву приехала, так и осела. Первые два года, где только не жила: и в дворницкой, и в «лифтёрской». На комнатку даже захудалую денег не было! Надо ж копеечку малым моим послать! А иначе, зачем я здесь? Внуков поднимать надо, коли безотцовщина такая. (Вздыхает). А Лёнчик уже два года здесь живёт. И Колька два года! Почти… А Артёмка так все три! С перерывами. Он то уедет, с девкой своей зажигает, то по друзьям, то домой, а потом, как штык, к нам. И Лена здесь год и уходить не собирается. (Качает головой). Дом, что ни говори!
Людмила ополаскивает капусту и принимается её крошить ножом. Все действия у Людмилы слажены; очевидно, что она — опытная «шинковщица».
Людмила. Если бы мне, кто сказал, что я в Москву приеду… А вот залетела, пташка перелётная. Детей поднимать надо!
Нина (улыбась). Помочь?
Людмила (по-своему растолковав рационализаторское предложение). Ползарплаты мне будешь отдавать или всю? (Потрясая ножом). Для семьи денег много не бывает! А у меня три пацана: один – в девятом, другой – в восьмом, а третий ещё титьку сосёт. Семь месяцев! Без меня родился третий внук.
Нина. Капусту помочь шинковать?
Людмила. Нет, я сама. Хорошая ты баба, Нина. Но (подбирает слова) манерная! (Категорично) А манерным я капусту крошить не доверяю.
Нина смеётся.
Нина. Тогда морковь помою.
Людмила. Мой. В монастыре своём не намылась, так здесь мой.
Нина. Это моё хобби — мыть морковь.
Людмила. Чё? (Хохотнула). «Хобби»! А моя хобби — капусту Лёнчикам в зад засовывать! Смотри, какой вилок добрый! (Торжественно, как заветный кубок, поднимает капусту вверх). Сегодня его ухайдакать надо, а Лёнька банку спёр.
Нина. Да просто переставили куда-нибудь.
Людмила. (Убеждённо). Спёр! На выходки горазд… Позавчера вышел на балкон и матом крыл весь белый свет. Соседи засуетились, сама знаешь, какие у нас соседи. Наутро предъявляю ему, а он мне, мол, знать не знаю, слыхом не слыхивал. Дескать, не помнит! Хотя… Может и не помнит, он ведь «белую», как воду пьёт. Ничего! Когда соседи участковому нажалуются, да в налоговую намалюют… Вспо-о-о-мнит! Когда выселят нас всех, да на улице останемся, мигом вспомнит. И банку сразу найдёт! Я её из подсобки своей кондитерской не для Лёнчика приносила.
Нина. Да это ж когда было-то!
Людмила. Неважно. Хоть полгода, хоть год! Банка – вещь. А чужие вещи брать нельзя. Банка есть не просит; стоит себе и стоит.
Нина. Ждёт своего звёздного часа.
Людмила. Вот. А теперь куда это ложить? (Тычет ножом в гору нашинкованной капусты). Морковь давай. И тёрку!
Нина. А тёрка где? В буфете?
Людмила. В нижнем шкафу. Здесь буфетов нету.
Нина. В нижнем нет.
Людмила бросается к нижнему кухонному шкафу и принимается деловито копаться.
Людмила. Спёрли! Ничего оставить нельзя. Лишь бы спереть! На дармовщинку! Что за народ? Это Ирка, которая съехала! Она всё время готовила на кухне. И всё по ночам! Днём на работе, а ночью кашеварит. У неё российского гражданства нет, казахстанское, за любую работу хватается. Жрёт только то, что сварит. Это она нашу тёрку свистнула! Про запас. Чтоб не тратиться.
Нина (показывает в глубь шкафа). Людмила Михайловна, вон она!
Людмила отодвинула кастрюли и торжественно извлекла на свет тёрку.
Людмила. Куда запрятала, сучка! Мне назло. Чтобы поискала, да понервничала. А мне нервничать нельзя (врач сказал!). На правду обиделась. Но я такая!
Людмила принимается вновь возиться с овощами. Нина подаёт ей морковь по одной штучке, а та с воодушевлением её трёт.
Людмила. Я правду всегда в глаза говорю! Мне что министр, что дворник. Перед Богом все равны! Так?
Нина кивает.
Людмила. Нечего обжиматься с чужими мужиками, если муж есть. Так?
Нина кивает.
Людмила. С Лёнчиком на кухне, между делом.
Нина. Не судите, да не судимы будете.
Людмила. Я не сужу! Просто врать не хочу и не умею.
Нина. Смотреть следует прежде всего на себя. Свои грехи видеть надо. А за другими – пусть Бог смотрит.
Людмила. Конечно! А я ни за кем и не смотрю. Обжимайтесь. Но уж коли замужем, то будь добра!
Людмила торжественно откусывает кусок от моркови и принимается громко хрустеть.
Нина. Чужая жизнь… (Качает головой). Русскоязычному населению нелегко в Казахстане. Кто бы мог подумать! Помните, в семидесятые, да и в восьмидесятые, фруктов было не достать, так Казахстан мечтой казался! И яблоки вот такие (показывает руками). «Белый налив», «золотой налив». Виноград у всех свой. И в Узбекистан за фруктами ездили. Плохо жили?
Людмила. Вот что бывает, когда все хотят быть президентами! Нашим партийцам лишь бы себя показать, лишь бы выпендриться. То «перестройка»! С голой задницей… А уж навоняли на весь мир! «Перемены, перемены!» Люди, как мухи, дохнут от таких переменам. То эти… как их… суверены… И выговорить не могу бредятину такую!
Людмила швыряет тёрку на стол.
Нина. Суверенитеты.
Людмила. Ага! Самостоятельность. Отделиться потом чтобы! (Театрально размахивая руками). Вот придёт мой старшой и скажет: «Баба, я отделиться хочу! Самостоятельный я. Писать умею, читать умею, женилка выросла». А ему скажу: «Нет, старшой, дурень большой! Надо мамке помочь, да за малыми присмотреть, да и сам ты ещё толком не вырос!»
Людмила по-военному маршем прошлась по кухне.
Людмила. Вместе мы – сила! У нас же всё общее. Не пришло другое время, не пришло.
Хлопает входная дверь. На пороге появляется Лена, статная, симпатичная, хотя и довольно пожилая женщина.
Людмила (закрыв глаза). Это Лена!
Нина улыбается.
Лена. Кто же ещё…
Она начинает возиться в прихожей, расстёгивает плащ, снимает странные некрасивые туфли, и теперь отчётливо видно, что ступни ног у неё деформированы: загнутые пальцы, большая шишка возле большого пальца на правой ноге. И понятно, что туфли ортопедические.
Людмила. Каждого по шагам узнаю!
Раздаётся всхлип.
Людмила. Опять?
Нина (выглядывает в прихожую). Вы проходите, Елена Георгиевна. У нас тут котлетки есть. Рыбные. В монастыре угостили. Мы с Людмилой поели уже. Проходите, угощайтесь.
Лена всхлипывает, затем уходит к себе в комнату. Вскоре слышится приглушённый плач. Нина с Людмилой переглядываются. Нина порывается войти в комнату к Лене, но Людмила удерживает.
Людмила. Не надо. Пусть выплачется. Не говорит, что случилось, значит, не надо нам знать. Уже который месяц воет.
Нина. У неё давление скачет. Ей волноваться нельзя.
Людмила. Мне тоже! А волнуюсь. (Принимается пересыпать капусту солью, добавляет морковь, пробует на вкус и внимательно прислушивается к своим вкусовым ощущениям). Сын у неё жив. Муж жив. Работа есть. Жильё есть. Всё в порядке. Воет? Накручивать себе не надо!
Нина (согласно кивает). В ваших словах есть правда. Как говорится, радуйся тому, что есть; могло быть лучше, а могло и не быть.
Людмила берёт большое блюдо, выкладывает в него капусту и начинает усиленно приминать её руками. Покряхтывает и улыбается.
Людмила (зазывно басит). Лена, Ле-е-ен! Айда к нам, капусты дам. Не сквасилась ещё, но всё одно вкусная. Лена-а-а!
Нина берёт тарелку.
Нина ((кивая на капусту). Можно?
Людмила. Чего ж нельзя? Поесть завсегда добро. (Накладывает рукой капусту в тарелку). Не люблю, когда кто-то голодный. Лена-а-а!
На кухню, ссутулившись, входит Лена. Она уже переоделась, в красивом красном халате, в симпатичных мягких домашних туфлях.
Людмила (серьёзно). Картошки сварить?
Нина протягивает Лене тарелку с капустой, затем, достав из ящика вилку, аккуратно кладёт на стол.
Лена. Присаживайтесь, Елена Георгиевна.
Лена. Спасибо, Ниночка.
Вздохнув, принимается горестно ковырять вилкой.
Людмила. Это ещё что такое? Чего скривилась? Аль от моей капусты воротит?
Лена. (укоризненно) Скажешь тоже, Люда.
Людмила. Котлетка. (Достаёт из холодильника котлету и кладёт Лене в тарелку). Клюй! Рыбная, она и холодная вкусная. (Спохватившись). А то, может, разогрею?
Лена машет рукой, всем своим видом демонстрируя, что еда её не интересует.
Людмила. С добрыми мыслями хавать нужно. Москва слезам не верит.
Нина (одобряюще). Вкусно, Людмил.
Людмила. Ты ж не ела. Чего зря хвалишь?
Нина. Я пробовала.
Людмила. «Пробовала»! Всё на своём посту…
Нина. Он не мой. Он нам от Бога дан. Если бы все держали пост, то мир был бы во всём мире. Воздержание. Чтобы ценили, что имеем. Да что я? Монахи, вообще, почти всегда на посту. Мяса никогда не едят. Обет! Среда-пятница — постные дни железно, скороменного ни-ни. Да и перед причастием следует три дня говеть. А причащаются монахи каждую неделю, не как мы, раз в месяц, а то и в три. Вот и посчитай! Почти всегда на посту, в ограничении.
Людмила. Ужас! Ходят не жрамши.
Лена. Да, тяжёлая у них жизнь. Уж мне ли жаловаться!
Нина. Почётная у них жизнь. Монашество – это блаженство! Это такая честь — Богу служить. Молиться за всех. Монахи встают в шесть, полседьмого все на молитвенном правиле, в восемь – литургия. Потом труд, послушания разные. Вечером – служба. В монастырях до-о-о-лгая служба! А они ещё и ночью по часам в порядке очереди псалтирь читают. А псалтирь – такая защита! Для всех.
Людмила. Так и скопытиться недолго.
Нина. Бог силы даёт. Они же когда молятся, то это … как… как прямая связь… Напрямую! Вот когда старцу сказали, что лучше бы кусок хлеба дал неимущему, так ответил, что одного неимущего накормлю, а когда молюсь, то Бог всех накормит.
Людмила. (фыркает) Так уж и всех?
Нина. (чуть извиняясь) Ну, как-то так. Я ж своими словами.
Людмила берёт тарелку с капустой и принимается смачно чавкать. При этом закатывает глаза, демонстрируя полную самоотверженность: процесс дегустации захватил её целиком.
Людмила. А это,.. причащаться – это что значит?
Лена опережает Нину:
— С Богом воссоединяться. (Разволновалась). Надо мне в храм сходить. Полгода уже не была. Завтра с утра пойду. (Поворачивается к Людмиле) Разбудишь, Люд?
Людмила в сердцах швыряет тарелку на стол. Нина молниеносным жестом аккуратно подхватывает и поправляет тарелку, чтобы та не грохнулась на пол.
Людмила. Нет уж! В мой законный выходной не обессудьте. И так, как проклятая, мыть да скоблить. Тому, кто нашу кондитерскую отмоет, памятник можно ставить! Нет!!! В церкви справляй своё удовольствие, но за свой счёт, не за мой.
Уже собирается триумфально уйти.
Нина. Простите.
Людмила. (растерянно) Чё?
Нина красиво разводит руками и делает золотой «олимпийский» дубль:
– Простите.
Лена, вопреки своей вселенской скорби, улыбается, как квалифицированный фавн, и со знанием дела вступает в разговор:
— Это когда что-нибудь не так делаешь, так прощенья надо просить. Не «извините», а…
Людмила. (перебивает) И всё?
Лена. (загадочно, совсем по-киношному) И всё.
Людмила присела в клоунском реверансе:
— Простите!
Лена прыснула, а Нина серьёзно:
— Бог простит.
Лена. (увлечённо) Я дома в Керчи всегда по воскресеньям в храм ходила. Вставала раным-рано, к Богу же идёшь, опаздывать нельзя. Литургию отстою, просфору батюшка даст, благословит, и как-то жизнь льётся, как ручеёк льётся.
Людмила. Ты стихи не пишешь?
Лена. Нет. (Отставила тарелку). В Москве уж, считай, десять лет. Редко стала ходить.
Людмила застыла на месте, будто что-то вспоминая, и голоса стали доносится до неё как бы издалека; они то нарастают, то убывают.
Нина. А вы куда на службу ходите?
Лена. В храм Николая Чудотворца, с иконой мозаичной на стене.
Нина. Так это рядом с нашим монастырём!
Лена. Да?
Нина. Зашла бы к нам.
Людмила, словно очнулась, и безо всякой сомнительной судороги подытожила:
— Котлет бы ещё принесла. Понравились рыбники-то?
Лена, умиротворённо вздохнув, кивнула.
Людмила. (желая быть благодарной) Нина, кормилица наша, то суп принесёт, то котлеты.
Нина резко останавливает:
— Это не я. Это Елизавета Фёдоровна.
Людмила. Спасибо ей! Пироженку вот передай. (Подходит к холодильнику и принимается в нём рыться). Я их много разных натырила. Наша Римма потрясные заварные печёт! И бисквиты у ей получаются, ничо такие, вкусные, можно сказать. Марьям бисквиты круче делает!
Она вынимается на свет Божий бисквитное богатство и уже собирается, так сказать, сортировать: что оставить – что убрать.
Нина. Елизавету Фёдоровну убили.
Людмила заталкивает бисквиты обратно.
Нина. Мученической смертью погибла. Живой в шахту сбросили.
Людмила. Ну, и страсти-мордасти…
Нина. Святая. Покровительница обители. И всех любила, и всех прощала.
Лена. Это какая святая? Что-то не помню.
Людмила. Ты в своих «нянях» последние мозги потеряла.
Людмила опять ковыряется в холодильнике и вновь вытаскивает пирожные.
Нина. Родная сестра царицы. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Это она основала Обитель милосердия (наш монастырь сейчас!). Всех слышит и всем помогает, как может. Все эти супы, да винегреты Елизавета Фёдоровна передаёт. Через монахов, да прихожан.
Людмила. Спасибо ей, серьёзно, спасибо! Я уж три месяца без зарплаты. Голодная среди тортов. И смех, и грех! Где б котлеток таких поела? Вот, монашкам отнеси! (Протягивает Нине помятые бисквиты). Или сиротам! Ты ж говорила, там приют ещё… (Заталкивает всё обратно в холодильник). Вот здесь, видела? Пойдёшь — возьмёшь! (Вновь открывает холодильник и достаёт уже котлету). Хавай, Ленка, ещё рыбник. (Поёт). «Тем, кто рождён был у моря…» И капустки ещё!
Лена мотает головой, но Людмила непреклонна и наполняет Ленину миску капустой до краёв, затем щёлкает пальцами:
— Хлеба!
Нина (пафосно). Хлеба нет, пускай едят пирожные!
Людмила, обведя глазами кухню, замечает весьма серьёзно:
— Кто ж салат с пирожными ест? Вот кусок у Юрки отрежем сейчас, он вчера покупал. Ничего! Его, борова жирного, надо учить милосердию. До седых волос дожил, а не знает, что делиться надо.
Лена (испуганно протестуя, машет руками). Ой, не надо! До зимы не успокоится.
Людмила (удовлетворённо). Это точно! Юрка дохлую муху затрахает.
Взрыв смеха. Нина, аж, закашлялась. Вновь хлопает входная дверь.
Людмила выжидающе замирает с ножом с руке:
— Колька!
(голос из прихожей). Узнала! «Узнала, узнала, любимая моя…»
На кухню входит Коля, молодой парень, бесконечно уставший от бесконечной работы. Он слегка «поддал», но на ногах держится твёрдо.
Коля. Люд, выходи за меня замуж.
Людмила. О-о! Бегу и падаю. Порядком принял на грудь. Русский человек ведь после первой не женится.
Коля тянется руками к блюду с капустой.
Людмила. Куда своими лапами? Всю Москву облазил, все двери своими лапами обтёр.
Коля. Я?!.
Людмила. Ну, не я же! Ты же у нас домофоноустановитель.
Людмила берёт с полки тарелку и начинает накладывать в неё всякую всячину: из холодильника котлету, пирожное, кусок колбасы, заботливо припрятанный на чёрный день, горстку капусты. Щедро нарезает хлеб Юрия, затем чистит луковицу и кидает её Коле.
Коля (ловко поймал). Сейчас наемся – и целоваться!
Лена встаёт, уступая место Коле. Нина наливает ему чай.
Коля (комментируя цвет заварки). Моча старого генерала.
Лена. Не мусульманин.
Коля. А ты почём знаешь? Штаны снять?
Лена. Не безобразничай.
Людмила (Николаю). Есть и спать.
Коля. Столько прекрасных дам! Я в малиннике. Классно! Так классно!
Людмила. Жри быстрей! Сейчас Юрка с Максимом с работы придут, а ты тут занял плацкарт.
Коля за столом уплетает за обе щёки. Нина суетится возле него, открывает холодильник , внимательно осматривает содержимое, затем достаёт ещё кусок колбасы и кладёт ему в тарелку. Затем оборачивается, вглядывается в окно и улыбается. Внизу, на улице стоит молодой модно одетый парень и обнимает девушку, которая всё время вырывается и хочет уйти, но тот её не пускает, тянет за собой, что-то пытается объяснить, но девушка категорично машет головой. Нина вздыхает. Наконец, хлопает дверь.
Людмила. Артём!
Никто не отвечает, лишь слышно шуршание снимаемой обуви.
Людмила (в пространство). Дежурить когда начнём?
Коля. (с набитым ртом) А не мужицкое это дело!
Людмила. Только срать – мужицкое! Обеспечивай!!! (И, словно, не одному Кольке, а всему мужскому населению). Чтобы не горбатилась по десять часов в цеху, тогда будет разговор: это – мужская работа, а это – женская. А то навалили…
Коля. (оторвался от тарелки) Кто навалил? Лёнька, что ли?
Людмила достаёт сигарету, по-мужски мнёт её, затем закуривает.
Людмила. «Я и баба, и мужик!» (Поворачивается к Нине). У нас, когда разводились, старшему, Димке, пять было. За всё время папашка один раз на день рождения каких-то шоколадок прислал. Алиментов – ноль. Всё неладно, то не это, то не так. А за квартиру – плати, одеть – накормить. И ни разу не спросил: «На что живёте?» Так это разве отец?
В кухню проходит Артём, симпатичный, холёный парень. Николай приветствует его за столом, потрясая в воздухе вилкой.
Коля. Место встречи изменить нельзя.
Людмила. (Артёму) Капусту будешь?
Артём виновато трясёт головой.
Людмила. И правильно. А то всю съедите, на потом ничего не останется.
Артём. Людмил, извини.
Нина и Лена (тихим хором). Простите.
Артём. Ну… простите.
Людмила. Бог простит. А я вам сказать должна, пока все в сборе.
Вновь хлопает дверь и на кухне появляется Юрий, круглый мужчина, чуть смешноватый из-за своей чрезмерной хозяйственности. Он достаёт из пакета пачку печенья, шмат сала, колбасу. Оглядывает стол и шкафы, зорко выхватив из общей картины свой хлеб, порядком искромсаный.
Юрий (показывая рукой на хлеб). А…
Людмила. Тараканы съели.
Она потушила сигарету и, как на митинге, вытянулась во фрунт.
Людмила. Короче. (Кивнув Юрию, который всматривался в блюдо с капустой). «Склифасофский»! У нас будет жить чеченец.
Коля присвистнул. Нина, прямо как воспитатель, назидательно ткнула его в лоб, на что он радостно хихикнул.
Юрий. О, теракт!
Артём. Асса!
Людмила (Юрию). Слушай внимательно: когда в ванне будет долго мыться – не мунди!
Юрий. Чего я-то?
Юрий обиженно отвернулся.
Людмила. У нас тут не отель в десять звёзд. Но санузел раздельный. Так что не мунди! А то знаю я тебя.
Юрий. Но жить-то он в ванне не будет?
Людмила. Нет. Но моются они подолгу, чеченцы эти.
Юрий. Ты что, в Чечне жила, что ли?
Людмила. С кавказцами-мусульманами работала. После туалета мусульмане всегда моются. (Погрозив Юрию пальцем). Попробуй только пикнуть, когда меня не будет! Приду с работы — в унитазе утоплю.
Юрий, махнув рукой, пошёл в свою комнату. Коля тоже побрёл вслед за ним.
Людмила. Артёмка, Колькину тарелку помой. (Встретившись с ним взглядом). Он все три месяца без выходных.
Артём в красивой фирменной одежде послушно моет тарелку. Нина вытирает стол. Лена рассматривает заварку в чайнике.
Лена. И чай нужно будет другой.
Людмила. (Разводит руками) Ну, это уж сам!
В прихожей слышится возня. Кто-то пытается многократно открыть ключом дверь. Людмила, вытянув шею, напрягается и всматривается вглубь.
Людмила. А-а, явилась – не запылилась. (Из чего было слышно, что подготовка к затяжной битве характеров прошла успешно).
На кухню входит симпатичная девушка Оля и пытается пройти к холодильнику. Сделать это на столь малом пространстве нелегко. Артём порывается покинуть «заветный квадрат», но получается у него это не с первого раза.
Людмила (Оле). Куда? Пальто сними.
Оля. Я… молоко.
Людмила. Молоко ты наша… Не видишь, кухню прибираем? Ты у нас дежурить не любишь. Так другим не мешай!
Оля. Я всегда дежурю в своё дежурство!
Людмила. Не ори!
Людмила достаёт другую сигарету и протяжно затягивается. Делает она это с превеликим наслаждением и тайной радостью.
Оля. Не ору я. У меня голос такой. Почему опять курите?
Людмила. Чё?
Людмила застыла, как изваяние. Вот это наглость! Неужели этот упрёк кинули ей, с чьим именем связано представление об известном, что быть хорошей очень вредно для здоровья.
Оля. (Пошла «крестовым походом»). Я, когда сюда звонила, когда квартиру искала, спрашивала же, курят здесь или нет. Сказали – нет! А вы курите!
Нина (пытаясь разрядить ситуацию). Оленька, у нас будет жить чеченец.
Оля. Нохчо.
Нина. Что?
Оля. Я же со Ставрополья. Чеченцы – наши соседи.
Лена. Нохчо – чеченец значит.
Людмила (Оле). Я вру, что ли?
Её вид откровенно давал понять, что она не даст скучно прожить этот день.
Оля. (Стушевавшись) А…А… Но курите же!
Людмила. На кух-не. А в комнате не ку-рю. Ясно? Я никогда не вру! Люда сказала – Люда сделала. Ты когда-нибудь видела, чтобы Колька или Лёнька в комнате курили? На балкон выйдут. А если трудный день у них выдался, то выползут. Но – на балкон!
Оля, вспыхнув, проталкивается к холодильнику, кладёт пакет с молоком и буквально несётся прочь с кухни, туда, в комнатёнку.
Женщины тщетно пытаются «закопать топор войны».
Лена. Люд, не привыкшая она ко всему такому.
Людмила. Пусть с мамой своей так разговаривает! Мелко плавает, а с претензиями…
Из комнаты слышен крик. Нина и Лена опрометью кидаются на голос. Людмила, не меняя позы, подчёркнуто спокойно курит. Слышна возня. На кухню возвращается раскрасневшаяся Лена.
Лена (всплеснув руками). Николай!
Вбегает исполненная негодованием Оля.
Оля. Он лёг на мою постель!
Людмила. А куда ж ему ложиться? Не на наши же старушечьи… эти самые… (Грозит пальцем) А я говорила тебе, бери второй ярус. Нет, тебе первый этаж подавай. Лезть наверх неохота.
Лена. Его теперь не разбудить. Нина культурно толкает, а что толку?
Людмила. Будет лежать, пока не проспится.
Оля. А я?
Людмила. На Колькину постель. Я ему меняла вчера.
Оля. Офонарели? (в замешательстве замирает). Он зашёл в женскую комнату и разлёгся. Я хозяйке позвоню, устроили здесь вертеп!
Людмила. Ой, напугала! Да на, звони! Думаешь, я её телефон прячу?
Оля. Вы тут за коменданта. Следить должны. Живёте бесплатно, а ещё…
Людмила. А ты в мой карман не лезь!
Людмила потушила окурок и пошла в свою комнату. Нина, погладив по плечу Ольгу, достала бокалы и стала наливать чай. Оля уселась на табурет, дрожа от обиды.
Оля. Почему она так поступает?
Нина (приглушённо). Оленька, у неё беспросветная жизнь! Но, обрати внимание, она никогда не ноет и не жалуется.
Оля. Я тоже не ною и не жалуюсь.
Нина. У тебя есть дети, внуки?
Оля. У меня мама болеет!
Нина. У неё тоже мама болеет. А посмотри, какой у неё шрам на голове? У женщины! Людмила вся, как оголённый нерв. Ты моложе, ты можешь и уступить.
Оля. (Всплеснув рками)Я и так постоянно уступаю!
Нина. И хорошо. Тебе свыше посылают человека, противоположного по характеру. Как бы, обтачивают тебя. Чтобы научить смирению и терпению.
Оля. (Отодвигает бокал). А я не хочу смиряться!
Нина. Вот тебя и учат. Помни, смирением и терпением можно весь мир покорить! Верующая?
Оля. (Показывает на шее золотую цепочку с крестом) А то!
Нина. Так вот, это наш крест терпеть. Никто в нашу жизнь не приходит бесцельно. Или случайно. Каждого Бог посылает. Чтобы мы поняли что-то. Научились слышать чужую боль.
Оля (Раздражённо отхлёбывает чай). А меня кто-нибудь услышит? Вот я…
Нина. (Перебивает и продолжает свою «монографию») Опять: я, я, мне, мне. Бог – это любовь. А любовь – это не «дай», любовь — это «на»! Легко любить того, кто любит тебя. А ты попробуй любить того, кто тебя не любит!
Оля встаёт и хочет уйти. Разговор ей неприятен, но она не хочет доставлять неприятности Нине, к которой испытывает симпатию. Поэтому вновь усаживается за стол и большими глотками допивает из бокала.
Оля. А зачем мне любить того, кто меня не любит?
Нина. (Она даже готова к подобному вопросу и с радостью пускается в рассуждения). А потому что любить нужно всех. И самый большой грех на земле – это непрощение. Елизавета Фёдоровна была из королевской семьи. Но богата она была прежде всего духовно. Много молилась. И Бог открыл ей много заветных тайн.
Оля. (Отмахивается) Вы рассказывали. Ну, как же я могу (шёпотом) Людмилу полюбить? Посылает по-всякому…
Нина. (Так же шёпотом) Когда поймёшь, почему она стала такой, сразу простишь. Человек пытается ранить другого, когда ему больно самому.
Оля. Мне тоже больно! Я не монашка!
Нина. И я. (Словно вспоминая что-то).
Оля. Я когда в церкву зашла (дома у себя), так бабки давай ворчать. И стою не так, и к иконе прикладываюсь не так. Вот как после этого? У человека пропадёт всякое желание в церковь на службы ходить.
Нина принимается делать нехитрую уборку на кухне. Вытирает стол, подоконник, холодильник. Оля сразу же начинает помогать.
Нина. Ты о церкви говоришь, словно это — универсам. Это — храм Божий! Там всё благодатно. А люди всякие бывают. И тебя учат любить всяких людей. Каждый живёт согласно своему воспитанию. (Улыбается). Сварливые бабушки некорректно делают замечания в храме? Нередкое явление, не спорю. Но один с таким явлением сталкивается, другой – нет. У меня был случай такой. Стою я на службе в одном старинном храме, в самом центре Москвы. Литургия. Тут меня кто-то как огреет по спине. Оглядываюсь – бабуленция, лицо даже не сердитое, а злобное какое-то. «Отойди!» — говорит. Хотелось развернуться и так ей врезать. Но! (Самообладание и выдержка, конечно, обязательны). Главное, мне показали мою подлинную сущность. Не вижу я воли Божией в своей жизни, ропщу, покорность моя показная. Вывод: нужно меняться! Свирепая бабушка ни при чём; Бог показал мне моё собственное лицо, моё подлинное отношение к людям. Изменись сам – изменится всё вокруг.
Оля. Почему бы Людмиле не измениться?
Нина пристально взглянула на девушку:
— Не надо нарываться, Оля. Соразмеряй свои силы. Когда спишь рядом с медведем не надо шевелиться.
Оля (фыркнув). Да я этой…не такое ещё покажу. Узнает она, как безобразничать!
Нина. (Качает головой). Все люди немощны и бывают несправедливы. Учись прощать, не обижаться.
Оля. (Смотрит глазом обиженного зверя) А почему вы это Людмиле не втолковываете?
Нина. Потому что я сейчас с тобой разговариваю. (Цитирует). «Главная минута в жизни – та, которую ты проживаешь сейчас. А главная встреча – тот человек, который сейчас перед тобой».
В кухню входит Юрий.
Юрий. Устал, как собака!
Нина. (Поспешно собираясь уйти ).Обедайте.
Юрий. Ужинать пора.
Юрий начинает хлопать дверцами холодильника, шкафов; его абсолютно не смущает присутствие дам. Появляется Людмила. Демонстративно достаёт очередную сигарету.
Людмила. Юр, прикурить есть?
Оля, вспыхнув, вскакивает и уходит.
Юрий. Я не курю! Сколько раз повторять?
Людмила. На подоконнике – зажигалка. Подай, дурень!
Нина, успокоительно погладив по плечу Юрия, берёт с подоконника зажигалку и протягивает Людмиле.
Нина. Минздрав предупреждает!..
Людмила. Поздно. Раньше предупреждать надо было.
Юрий. Раковину я помыл за собой. А хлеб мой…
Людмила. Заварнушки к чаю. Только не мунди!
Людмила с сигаретой во рту достаёт одно пирожное, затем, подумав, достаёт ещё одно. Нина берёт из рук Людмилы всю эту вкуснятину, укладывает на блюдце.
Нина (Юре). Вы в комнату?
Юрий, нахохлившись, взял в обе руки тарелки (в одной – суп, в другой – макароны с куском мяса и громадным куском хлеба) и собрался выйти.
Юрий. В приправку с дымом-то!..
Людмила (блаженно затягиваясь). Хороший ты мужик, Юр! Но не орёл!
Нина (Юре). Я помогу.
Нина идёт вслед за Юрием в мужскую комнату, неся на блюдце пирожные.
Людмила (вдогонку). Бывает кухня простая — бывает полевая. У нас – полевая. С дымком!
На кухню возвращается Нина и ласково гладит по руке Людмилу.
Хлопает дверь.
(мужской голос). Замёрз!
Людмила. А ты бы ещё в трусах на улицу вышел.
Нина (стараясь опередить Людмилин выпад). Леонид, а у нас – новость! Жилец заселяется.
На кухню, буквально припрыгивая, вбегает Леонид. Он потирает красные руки, уши.
Леонид. Ну, заселяется. В нашей комнате две кровати пустуют.
Нина. Чеченец.
Леонид. Хоть из племени нумба-юмба!
Людмила с сигаретой во рту начинает собирать Леониду обед. Кладёт в тарелку капусту, достаёт из холодильника котлету, пирожное, огурец. Всё «утрамбовывает» на одной рукой и протягивает ему.
Нина. Угощайтесь!
Леонид, довольно потирая руки, усаживается за столом и сметает всё ровно в минуту.
Нина. Тяжёлый день был.
Людмила. Зря сказала. Сейчас стресс снимать пойдёт.
Леонид (махает на Людмилу рукой). Будет тебе!
Людмила плотоядно взирает на Леонида.
Нина (перехватив зловещий взгляд). Ю-ю-ра! Артём! Елена Георгиевна! Все идите сюда.
Людмила комкает сигарету.
Людмила. Ага, давайте, все сюда, быстрей, мама речь говорить будет.
Вновь хлопает дверь.
Людмила. Максим! Только тебя и ждали.
Все жильцы начинают послушно стягиваться к кухне. Людмила, осознав себя гвоздем программы, с нескрываемым удовольствием приняла позу «вождя племени».
Артём. Слушайте и не говорите, что не слышали!
Максим ((выглядывающий из-за Артёмкиной спины крепкий, как гриб-боровик, молодой человек). Народ для разврата собрался!
Юра (с пустыми тарелками в руках). Знаем уже. Сколько можно об одном и том же?
Оля. Конечно, лучше Кольку поднимите!
Людмила. Кто это тебя учил старших перебивать, а, пигалица ставропольская?
Максим. Как интересно! Продолжайте, Людмила Михайловна, очень хочется вас послушать. У вас каждое слово – самородок, каждая фраза – золотокованная.
Нина укоризненно тыкает пальцем по его голове.
Людмила (Максиму). Моё полотенце зачем в ванне брал? Я им матню вытираю, а ты им в рожу тыкал.
Лена. (Обеспокоенно вертит головой). Тише, сейчас всех соседей переполошим.
Максим (нисколько не смущаясь и с удовольствием продолжая диалог). А, может, мне ваша матня по душе и по сердцу? Вы — женщина моей мечты!
Нина раздосадованно хватает Максима за плечо, но он резко сбрасывает её руку и чуть задыхается в предчувствии «кровавой» развязки, с вызовом усмехаясь, как могут делать только те, кто язвит «на разрыв аорты».
Лена опускает глаза и стремится покинуть поле брани. Нина старается разрядить ситуацию:
— Людмила, пожалуйста, по делу!
Людмила, которая только что собиралась выдать каскад ругательств, вдруг приосанилась, приняла боевую готовность и вновь ощутила себя ключевой фигурой собрания.
Артём. (Оглядывая кухню, как шахматную доску). К нам едет ревизор!
Людмила. (Не моргнув глазом). Наряд вне очереди. Лёнькины тарелки помоешь. И Юркины. Не боись, он их, можно сказать, вылизал.
Юрий. (Поджимает губы и даже передёргивает плечами). Меня здесь регулярно оскорбляют.
Людмила. (Ёрничает). Прос-ти-те! Но Юра… Юрчик. Это касается в первую очередь тебя. (Димона тоже касается, явится – передам).
Максим. (С деланным капризом). А мы? Что за дискриминация?
Людмила. (речитативом) У нас будет жить чеченец. Мы все в ответе за честь родины.
Тишина. Настоящая немая сцена. И сразу непонятно из-за чего вопрос повис в воздухе, то ли из-за нового жильца, то ли из-за странного поведения квартирной генеральши, окторая вдобавок ко всему шепчет скороговоркой: «Мент родился».
Леонид. (Наконец справился с изумлением). Ты с дуба рухнула, что ли?
Людмила. (Поставила его перед фактом). За банку — пришибу!
Леонид. Я ж говорю, она того.
Людмила (взяв у Юрия пустые тарелки и поставив их на стол). Юрий, пожалуйста, пукай тихонько. А лучше совсем не пукай!
Юрий. У меня организм такой. (Он хотел было смертельно обидеться, но передумал).
Людмила. Да понимаю я всё! Что я, разве не человек? Порой, как припрёт! Что поделаешь, все в одной квартире живём. Но сейчас нужно быть строже к себе. Укропу настоянного попей! Помогает. Юрчик, дорогой мой, самый хозяйственный на свете, только не … пукай. Что в Чечне про нас подумают?
Максим с Артёмом давятся от хохота. Нина прикрыла рукой глаза. Леонид несколько ошарашен столь серьёзным поворотом событий. Оля презрительно фыркает.
Людмила. Непатриотично это, серьёзно, Юр, непатриотично. Вот если громко начнёшь, я – правду говорю! – в кремль сообщу!
Общий дружный смех вывел Людмилу из себя.
Людмила. И в ванну не ломись, как ты любишь!
Юрий, махнув рукой, обиженно побрёл с кухни. Жильцы тоже стали расходиться по комнатам. Леонид принялся обыскивать холодильник в поисках съестного.
Тут раздался стук в дверь. Людмила выскочила из своей комнаты и, как сторожевая собака, прислушалась. Стук внятно повторился. (Прямо «судьбы стучится в дверь»).
Людмила подошла к двери и замерла.
Людмила. Кто здесь?
(голос из-за двери). Это я, Саид. Я звонил вам вчера.
Из комнат и кухни повыглядывали жильцы. Людмила, гримасничая из-за того, что не успела всех хорошенько подготовить к столь знаменательному событию, пошла отпирать замок.
Людмила. (Со своим пониманием национальной любезности). Здравствуйте, здравствуйте господин хороший, проходи-и-ите! Ждали-ждали.
Максим. (Не скрывая своей иронии). А где хлеб-соль?
Людмила исподтишка погрозила ему кулаком.
В прихожей показался очень красивый, спортивный парень, одетый по-современному в модный мужской пуховик и «адидаску».
Саид. Здравствуйте!
Артём. Салям алейкум!
Саид (с улыбкой). Салям.
Людмила пыталась было вставить слово, но её опередила Оля.
Оля. Наконец-то! Помогите, у нас тут ЧП.
Людмила онемела от такого повторного произвола со стороны своего заклятого врага и выкатила глаза, готовая «перейти в наступление» и разнести всё в пух и прах.
Саид (улыбаясь). Конечно.
Он мигом снял пуховик, стянул «адидаску» и оказался бритым налысо, что, тем не менее, делало его ещё привлекательнее.
Максим. (Презрительно скривился в улыбке). Жан-Клод Ван-Дамм с гор спустился.
Оля (Саиду). Сюда!
Саид проходит через «живой коридор» в женскую комнату и выносит оттуда пьяного Колю.
Саид. Куда?
Леонид. Туда.
Людмила (закрыв глаза). Опозорились.
———————————————————————————————————-
2 часть
На улице – снег. Он, извиняясь, присел на московские газоны и попробовал было прилечь на тротуары, но был изгнан несговорчивыми дворниками. Мётлы — вжик-вжик. А ветер – у-ух-ух… Девчонки в коротких юбках, парни в коротких куртках, и многие упорно без шапок (ладно хоть капюшонами прикрылись). И с мороженым!
Вот Елена Георгиевна, очень элегантная, в красивых светлых сапогах, со светлой кожаной сумкой через плечо, с вуалеткой на голове, она ведёт за руку хорошенькую десятилетнюю девочку. Они оживлённо беседуют, и понятно — девочка озорничает, без конца шепчет что-то своей няне на ушко и заливисто хохочет потом. Няня её пытается приструнить, кричит: «Мишелька!», но не может быть слишком строгой с такой милой и хорошенькой лялькой, поэтому получается у неё совсем нестрого. Поэтому и улыбается, и пусть улыбка её крайне усталая, но тёплая, искренняя. Со стороны их можно принять за бабушку с внучкой, а если поднатужиться, то и за маму с дочкой. Они подошли к фешенебельному дому и скрылись за стеклянной дверью.
А вот Николай. В старой куртке и старых джинсах, с серенькой бандитской шапочкой на затылке. Николай возится с домофоном у входной двери нового небоскрёба. Со знанием дела что-то прикручивает и откручивает. Ругает незадачливого таджика, который, видимо, у него в подчинении, сам без конца смотрит вверх и кому-то там, наверху, семафорит рукой. Николай занят. Он максимально сосредоточен и сильно смахивает на хирурга во время операции.
Артём – за витриной универмага, консультирует симпатичного джентльмена в отделе компьютеров. Он энергично объясняет, и, собственно, его речь есть заклинание. Джентльмен слушает, затем сыплет вопросами, а Артём кивает и кивает (как учили, всегда соглашаться с клиентом). Артёму лестно разговаривать с джентльменом, а тому не менее лестно общаться с таким импозантным молодым человеком, который настолько органичен, что не делает ни одного лишнего движения. Направляются к кассе. Артём ведёт себя более чем спокойно, что кажется, будто ему даже безразлично, что он продал дорогой планшет и получит за него заслуженный процент к зарплате. Джентльмен тоже ведёт свою игру до конца и принимает упакованный планшет с не менее безразличным видом (для него, вроде, это, как за хлебом ходить). Когда клиент покидает отдел, Артём победоносно трясёт головой и улыбается. Но – так же слегка, как и полагается аристократу.
А Максим – на собеседовании в интересной фирме, где офисная мебель скроена по образцу «проклятого буржуинства». Он берёт листок с анкетой и, сняв драповый пиджак, усаживается за крохотный столик. Рядом расположилась орда претендентов; они уже всё написали и ждут вызова «на ковёр». Максим внимательно смотрит на разлинованную бумагу и принимается заполнять, перечисляя немногочисленные места работы, делая в скобках пометки «торговый представитель», «помощник менеджера». Когда его зовёт приторно улыбающаяся девушка с ресепшен, он решительно встаёт и идёт, как на казнь, в заветный кабинет, где ему предстоит заново родиться или, образно говоря, умереть.
На улице – снег. Посыпал, родимый, что есть мочи. Шмякается на головы и беспардонно залезает в самые сокровенные уголки сумок и ботинок. Припорошенные авто, припорошенные урны. Точно, у природы нет плохой погоды, у неё есть плохое чувство юмора!
Леонид мчится на очередной вызов. «Пехотинец»! Поправил кепчонку, поднял и буквально вжался в воротник куртки, демонстрируя своим видом крайне низкий коэффициент теплопроводности. Тут же на ходу звонит клиенту по сотовому: «Монтажника вызывали?», потом так же на ходу раскрывает свой чемоданчик с инструментами, проверяя, всё ли на месте, рукой смахивает наглый снег с разнокалиберных отвёрток, и скачет на полусогнутых дальше: вперёд и вперёд… «И горы встают перед ним на пути, и он по горам начинает ползти, а горы всё выше, а горы всё круче, а…» (Пардон, это уже из другой оперы!)
Сверху посыпалось что-то странное. Оно белое, но не снег. Извёстка? Штукатурка? Леонид задрал голову и сжал зубы, типа, кому там жить надоело? О, стройка! И – о, заграждение. Как это раньше не заметил? Скок, и уже бежит, где положено. А сверху маячит порядком припорошенная массивная фигура Юрия. Он, как снежный человек прям: высоко-высоко, призрачно-призрачно. Но в каске, как и положено по технике безопасности. И в широких рукавицах. Несмотря на бардовый нос, Юрий бодр, даже весел (может, у него испорченный гороскоп?). Наверное, он любит работать на свежем воздухе под длительные аплодисменты неугомонных снежинок, как, впрочем, и другие строители. Стоит отбросить предположения. Юрий здесь – босс. Пусть, не самый главный, но самый прорабный. Ещё немного, и снег даже ляжет там, где он, прораб, скажет.
…Оля восседает за кассой в универсаме. Она – красавица, с головы до пят в косметике, раскрашенная, как воин племени делаваров. Оля отбивает чеки на кассе, прям радистка Кэт – не подкопаешься. И то и дело оглядывается назад, в окно: что там, как там? На ленте плывут куски знаменитого щвейцарского дырявого сыра и французского сыра с плесенью, вакуумные упаковки сервелата и грудинки, пакеты с молоком и кефиром, прозрачные банки со спаржей, мешочки с бананами, мандаринами, а вот одинокий холостяк-авокадо с ценовой наклейкой на боку. Оля всё взвешивает, перепроверяет, а потом пальцами – тук-тук-тук…
А за окном молодящаяся тётенька в крутых джинсах записывает что-то в блокнот, потом звонит по сотовому, чертыхаясь от того, что снег облепил чёрную панель её айфона, и обращается к невысокому невзрачному дяденьке в старомодной шляпе: «Шестаков Дмитрий? На передачу записываетесь? Чего сюда-то за мной припёрлись? Завтра к ВДНХ нужно. Как всегда. В телецентр пойдём». Дяденька переминается с ноги на ногу и косит взглядом на сочную кассиршу в универсаме. А тётенька продолжает: «Четыреста рублей за один съёмочный день! Без фокусов, как в прошлый раз. Поесть. В туалет не забудьте сходить. Восемь часов снимать будем. И не подмигивать операторам! Вы массовка, знайте своё место. Это телевидение, всё серьёзно». Тётенька погрозила ему пальцем и, усевшись в запорошенную «Мазду», отбыла. Дмитрий иронично снимает шляпу и картинно машет в след: «Счастливых пробок, леди!» А затем резко поворачивается к окну и ищет глазами кассиршу.
А её и след простыл. Вместо неё — сменщица, пожилая, расплывшаяся, как облако, у которого, наверное, есть несколько облачат, что ждут мамку дома. Сменщица с каменным лицом принимается стучать по кассе, но прежде строит бестолковую очередь, где то один убегает за хлебом, то другой выскакивает за сахаром… А Оля – уже на улице, без шапки, но под зонтом. Семенит, семенит и каблучками тук-тук-тук. Выходит из метро «Третьяковская» и идёт по Большой Ордынке. Озирается, словно в лесу заблудилась. Рассматривает фасады домов и ищет таблички с номерами. Туда-сюда ходит через дорогу. Толмачёвский переулок. (Не то!) ГУЦЭИ. (Теплее, но не то). Большая Ордынка 34. Оля кивает и складывает зонт. Достаёт из сумочки белый палантин и накидывает на голову. Затем торжественно входит в малые ворота и осматривается. Вот оно, царское место. Клумбы с замёрзшими розами под снегом. Много роз. Чуть поодаль на люке от канализационного колодца воркует стая голубей. Вот табличка «Музей». Вот стенды с фотографиями. Представлена всё история Обители милосердия. Прелестная дама в белом апостольнике. Сёстры милосердия в белых платочках. Врачи в современных белых шапочках и белых штанах. Оля вплотную приблизилась к стенду и ткнула пальцем в слово «паллиативная». Она покачала головой, странное, незнакомое слово. Прошептала: «Паллиативная служба» и двинулась дальше к большой дамской фигуре из белого камня. Дама с фотографии! Это она… А у подножия – розы. Тоже под снегом, но не замёрзшие, видно, что сегодня ставили. Оля протянула руку, чтобы потрогать памятник великой княгине Елизавете, но, увидев проходящую мимо монахиню, вся подалась назад. Монахиня идёт бесстрастно, не глядя по сторонам. Оля робко здоровается, та в ответ чуть кланяется. После некоторого раздумья девушка открывает кованые двери в храм и осторожно проходит внутрь. Тихо как… Кто-то стоит у высокого столика и что-то пишет на маленьком листочке. Оле интересно, но неловко заглядывать в чужие листки. Она проходит в большой зал, прислушивается к гулкому эху своих шагов и останавливается. Иконы на стенах, большие и поменьше. Задирает голову и смотрит под купол. Роспись везде. И чеканка есть. Наконец, подходит к столику, именуемому свечным ящиком, и, наклонившись, что-то шепчет девушке в чёрном платочке. Та кивает и, выйдя из-за стола, ведёт Олю в заветный придел, показывая рукой, где находятся частицы мощей великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Оля ошеломлена и даже перестала дышать, превратившись на мгновение в ту каменную статую, что стоит у стен храма, и только часто моргающие ресницы выдают в Оле земного обычного человека. Когда девушка в чёрном ушла, Оля в один шаг оказалась рядом с покрытой стеклом ракой и принялась разглядывать и аккуратно трогать саму раку, пытаясь понять, как прекрасная дама могла там поместиться. Внезапно вздрогнула и даже закатила глаза, потому что кто-то тронул её за локоть. Оказалось, что это монахиня, которую она видела на улице. Монахиня улыбалась, мягко и ласково, как дама с фотографии. Оля собралась было внятно кое-что спросить, но монахиня приложила палец к губам: «Тише, тише, нельзя мешать молиться другим». Они выходят на улицу, о чём-то говорят. Хотя говорит преимущественно Оля, а монахиня молчит с понимающей улыбкой.
Раздаётся цоканье каблучков по мощёной кирпичом монастырской площади. Оля оборачивается и видит Нину в косынке и переднике, несущую поднос с пирожками, покрытыми белыми полотенцами. Нина никого вокруг не замечает, ставя во главу угла задачу — донести пироги в целости-сохранности. Подходит к закрытым дверям трапезной и в замешательстве останавливается. Тут к ней на подмогу бросаются сразу несколько прихожан, дотоле преспокойно прогуливавшихся по заснеженной обители. Триумвират: двое мужчин и женщина, и все готовы придержать дверь. Нина раскраснелась, улыбается и исчезает в трапезной. Оля вздыхает, прощается с монахиней и бредёт к выходу.
«А снег идёт, а снег идёт…» Стемнело совсем, и снег сверкает, как фонарик.
Кондитерская. У витрины с пирожными и тортами пусто. Людмила в белой униформе в служебном помещении ополаскивает последние чашки, вытирает руки и, облегчённо вздохнув, идёт в раздевалку. Шапочку с фартуком – в корзину, стирать. Марширует к полкам с чистой одеждой и выбирает себе назавтра другое «обмундирование». Засовывает его в свой шкафчик и деловито принимается прихорашиваться. Она изменилась. Да ещё как! Волосы зачёсаны назад, несмотря на «распахнутый настежь» уродливый шрам. Облегающая юбка, чёрная облегающая водолазка, а поверх – яркий платок с красными цветами. Кустодиевская красавица! Людмила красит губы и впивается глазами в зеркало. Она или не она?..
…Та же двухкомнатная хрущовская квартира.
Кухня. Возле стола стоит лицом к окну Саид с полотенцем на шее. Застыл, как изваяние; из комнаты выглядывает Оля и не может отвести глаз от могучих, широких плеч чеченца.
Из ванной слышен шум воды. Наконец, он замолкает, открывается дверь и на свет Божий выходит Юрий, в семейных трусах, шлёпанцах, с мокрой, взъерошенной, как у цыплёнка, головой. Юрий на ходу вытирается шикарным большим махровым полотенцем.
При виде Юрия, Оля сразу шмыгает в свою комнату.
Юрий добросовестно поковырял сначала в одном ухе, потому в другом и ринулся на цыпочках на кухню, к Саиду.
Тот, услышав шаги, величественно обернулся.
Саид. С лёгким паром!
Юрий. Спасибо! (Засуетился и снизил тон). Саид, когда Людка придёт, ты уж не говори, что я к тебе в ванную стучал.
Саид. Я брился, мне основательно надо. Быстро не получается. Но ничего страшного!
Юрий. Вот-вот. Но ты Людке всё равно не говори! (Она всё вынюхает). Со свету меня потом сживёт!
Саид (улыбаясь). Не волнуйтесь, не скажу.
Юрий. Спасибо, товарищ. Россия-Чечня — дружба навек!
Послышался скрежет ключа; Юрий замер и потом галопом унёсся в свою комнату.
На пороге появилась Людмила. Её вид заслуживает отдельного рассказа! Шляпка, надетая с небрежным шиком, заставляет задуматься о смысле жизни и – у кого плохое настроение – посмеяться от души (смех, как известно, продлевает жизнь).
Людмила соколиным оком обвела прихожую, прислушалась, мигом оценила обстановку и без обидняков сразу перешла в атаку. Не раздеваясь, прошла вперёд, открыла дверь в ванную, осмотрела кран и стены, затем оглянулась на Саида.
Людмила (в пространство). Юр, ты дома? (В ответ – тишина). Юр, не прячься, всё одно найду, ты меня знаешь, лучше выходи по-хорошему. (Тишина). Юрий Иванович, пожалуйте сюда. (Скороговоркой). Ботинки твои видела, вылазь.
Саид. (Засуетился из-за возникшей неловкости, не понимая, как же она догадалась обо всём). Да что вы, Людмила, он не выгонял меня.
Людмила (потрясая пальцем в воздухе, демонстрируя тем самым, что тот выдал себя). Конечно, нет. Тебя выгнать могу только я. А он может только мозг вынести. Ю-ю-р-рий! (В пространство). Все неприятности случилась, теперь приятности попрут.
На кухню, маршируя, входит Юрий. Он в майке и мужских спортивных трусах, вид у него воинственный. Пусть схватка будет кровавой, но раны победителя заживают быстрее.
Из своей комнаты выглянула любопытствующая Оля. Людмилина шляпка привела её в неописуемое изумление.
Людмила (по-своему истолковала её любопытство, полагая, что она взирает на Юрия). Не смотри. Ослепнешь от красоты.
Оля, ухмыльнувшись, юркнула обратно.
Юрий. (декламирует) Я с работы отдыхать.
Людмила. (бесцеремонно) А я тебе мешать. Прос-ти-те! (Просверлив Юрия взглядом). Опять за своё? Русских слов ты, видимо, не понимаешь.
Саид не на шутку разволновался.
Саид. (Убеждённо). Да не стучал он, не лез ко мне!
Людмила. Ага, монашенка к тебе ломилась, на чеченца голого посмотреть хотела.
Саид с Юрием переглядываются.
Людмила. (Сузила глаза) Подговорил уже… Что за человек! (Саиду).А ты не очень-то уступай, тоже мне, горный орёл, постоять за себя не можешь!
Саид. (Махнул рукой). Так пустяки же!
Юрий (в тон). Яйца выеденного не стоят!
Людмила. Твои яйца точно ничего не стоят. Ещё раз узнаю – кастрирую! Меня не проведё-о-ошь.
Юрий (в сердцах). Усама ты…
Людмила. (задохнулась от возмущения) Это я-то усатая?
Саид. (Примирительно) Не надо! Людмила, всё хорошо, не волнуйтесь вы так.
Саид старается замять конфликт, который вспыхнул из-за него, никак не находит нужных слов. Ему неловко. Он разворачивается и уходит в свою комнату.
Юрий порывается уйти вслед.
Людмила (останавливая его). Ну, как вот тебе не стыдно?
Юрий. (Останавливается) Да чего ещё?
Людмила (передразнивая). «Чего-о-о!» Того!
Она снимает смешную фетровую шляпку, которая так не подходит к её внешности, достаёт сигарету и, поставив ногу в ботинке на табурет, затягивается.
Людмила. Просили же тебя! По-человечески. Нет, всё равно терпежу нету. (Сделав затяжку). Совести у тебя нету! Это точно.
Юрий. (всё ещё не понимая, куда она клонит) Да чего?
Людмила (присев в пальто на табурет). Тяжело же им. (Шумно выдыхает). Мы знаешь, как бедствовали? Когда детей нечем кормить… Сам-то ладно, как-нибудь. А дети? Вон Ленка свою хибару в Керчи сдавала туристам, а сама со всем семейством жила в палатке. Ну, если на работе не платят! Нина. Учительница ведь! Так на лето у себя устраивалась посудомойкой в пионерский лагерь; домой приносила дармовые макароны, масло, гречку. Радости было! Дети, когда узнали, что мама на следующее лето опять посудомойкой в лагере будет, «ура» кричали. Ура-а-а! Нинка рассказывала, как первый раз несла домой макароны с пачкой сливочного масла, которые заведующая ей сунула, так только и думала: «Сейчас приду и буду есть макароны с маслом, макароны с маслом, макароны с маслом!»
Юрий. (Фыркнул) И чё?
Людмила. Как олигофрен с трудным детством. Словно в «америках» и «франциях» жил в девяностые.
Юрий. (Заверил). Мы хлебнули – вам и не снилось!
Людмила. Так и не коси под дурака. (Она скомкала сигарету). А он (выжидательно взглянула на Юрия и ткнула пальцем в мужскую комнату), мало того, что не жрамши, так ещё и под пулями…
Её голос резко оборвался. Из комнаты выглянули Нина и Оля.
Людмила. Гудермесовский он.
Саид вышел из своей комнаты.
Саид. Людмила…
Людмила (Саиду). Надевай свои наушники и иди слушать музыку!
Саид, опустив голову, уходит. Нина и Оля стоят в растерянности, не решаясь пройти дальше и также не решаясь уйти.
Людмила. Странные они. (Вздыхает). Чеченские мамки интервью не дают. «Кто виноват, кто виноват». Не знаю я! Но знаю только, что на улицу ребёнка не выпустишь. Танки кругом! Здесь разминировали, там заминировали. Вот скажите мне, где ребёнку гулять?
Юрия. (Разводит руками). Дома пусть.
Людмила. (Принимается ёрничать). Пусть, пусть… «Пусть улетит грусть». (Споткнулась на полуслове). Грозный показывали. Помните?
Тишина. Резко щёлкают кадры с разрушенными многоэтажками как ассоциативная связка «руины – Грозный»: окна с выбитыми стёклами, дома без верхних этажей — людей нигде нет.
Людмила. (Тихо). А люди где?.. Вот нас выгонят отсюда, куда пойдём?
Нина. (Испуганно замотала головой). Типун тебе на язык!
Людмила. (Ткнула рукой в пространство) А они куда ушли?
Оля. (На полном серьёзе принялась за рассказ). К родственникам. У них сильные родственные связи.
Людмила. А родственники родственников, которых вытряхнули из домов?
Повисла режущая уши тишина.
Юрий. Мент родился.
Людмила (встрепенулась). А тех, кто родился? Вот младенчиков куда спрятать? Мой бы Димка в подвале сидел…
Тут Людмила завыла в голос.
К ней подбежали Нина с Олей и принялись её успокаивать.
Нина. Да закончилось уже всё.
Оля. Мир, дружба, жвачка!
Юрий. (Раздражённо морщится). Хватит соплей, всем тяжело было. У меня племяша там убили, гробик с чем-то непонятным привезли, а племяш у меня высо-о-о-кий был. У друга сына в плен взяли; чтобы выкупить парня, квартиру продал, гараж с машиной продал, всё равно не хватило, занимал бабок да занимал; привезли с гор живой труп, мается сейчас по больницам. По ним бы поубивалась! Не чужеродные как-никак. Те на своей территории, горы как свои пять пальцев знают, а наши? Наших детей пригнали на убой, чтобы расхлёбывали… это самое… «Бомбили»… А то эти кавказские боссы не знали про существование бомб? Свой народ подставили и чтобы только самолюбие почесать. О, гордые! За счёт женщин и детей. Почему они не эвакуировали их? Чем думали? Это же надо, войну начать, и когда ещё от Афгана не очухались!
В ответ на его мало почтительную речь заплакала Нина, потом Оля.
Юрий. (Что есть силы постучал по своей голове). Думать надо! Головой. Дипломаты хреновы.
Людмила толкнула плечом плачущую Нину. Та обняла за плечи несчастную трясущуюся Олю.
Людмила. Жалко. (Юрию). Жалко его. Но не обижай уж всё равно.
Людмила вновь завыла в голос, и Оля с Ниной переключилась с успокоительной миссией на неё. Из комнаты вышел Саид, сдержанность которого заслуживала самой высокой похвалы.
Саид. Мои сёстры живы, отец с матерью живы. Не волнуйтесь вы так!
Людмила (громко и смачно высморкалась). Помойся. Побрейся. Воду не жалей, хоть и счётчики у нас. Мальчик, это всё, что я могу для тебя сделать.
Саид. Спасибо.
Нина. Ты у нас, как утка.
Оля. Чистоплотный!
Юрий. (Примирительно). Мойся, сколько хочешь! Саид, я когда ванную занимаю, а тебе на работу, то стучи. Вот так: «Тук-тук, тук!» Тогда я сразу пойму, что это ты.
Саид. Спасибо, вам…
Людмила не дала ему договорить и, шмыгнув носом, повернулась к Юрию:
— О-ёй! Я постучу. Мне надоест ждать, уж к тебе-то точно постучу.
Нина пытается унять Людмилу.
Хлопает дверь, и на кухню вваливается пьяный Леонид. Он жмёт руку Саиду, целует в лоб Юрия и осматривает кухню.
Леонид. Сигареты мои лежали. Ты взяла?
Леонид, не получив ответа, кандыбает в свою комнату.
Людмила. Всё, что могу. Так мало! Саид… поверь, никто не был рад.
Саид. Я знаю.
Людмила (давится слезами). Не я стравила вас с нами, не я бомбила, не я командовала спецназом…
В кухню вваливается Леонид.
Леонид. Ты! Я точно знаю, это ты!
Дружный хохот сотрясает квартиру.
Оля вдруг отчётливо представила, как уверенная матрона, которая спуску никому не даёт, в военной форме, на которой отчётливо видны генеральские погоны, марширует возле бронемашин и артиллерийских орудий, а за нею послушно шагают бравенькие Юрий, Леонид, Максим, Артём. Генеральша достаёт бинокль и осматривает дзот неприятеля. Затем достаёт из кобуры в ковбойском стиле револьвер и, взмахивая, отважно командует вперёд. Мужчины салютуют, отдают честь и с криком «ура» бегут на врага.
Оля закрывает рот рукой и с мокрыми от слёз глазами хохочет.
…А выходные в Москве выдались изумительные. Снег игриво растаял, и выглянуло солнце. Прохладно, но солнечно. Без пяти минут Пушкин: «Мороз и солнце!»
Хрущовская пятиэтажка, вроде, тоже улыбнулась. Ребятишки облепили детскую площадку и ведут чуть ли не бой за верёвочные лесенки и причудливые резные качели. А Оля с Саидом сидят на скамейке и, исподволь любуясь детьми, чинно беседуют — это изящное решение для тех, кто игнорирует Сокольники или Царицынский парк.
У Оли в руках кленовые листья, и она периодически томно их покусывает и порой задевает ими губы Саида, от чего он с улыбкой уворачивается.
Оля ведёт занимательную беседу (пусть не думает красивый чеченец, что она его кадрит – ещё чего!). Она рассказывает.
Оля. Она простила человека, зверски убившего её мужа. Вместо того, чтобы обозлиться, создала Обитель милосердия, где помогали всем. Каждому! Ходила – сама! – в самые грязные кварталы Москвы, где жили отбросы. Ой! Несчастные люди со дна, не знавшие другой жизни. А она помогала. Её оскорбляли, унижали, а она помогала. Несла свой крест. Потому что исправить человека можно только любовью! (Делает качаловскую паузу). Только любовь даёт правильную картину мира.
Саид с улыбкой слушает. Ему даже интересно!
В конце двора показался Максим. Он, приосанившись, энергично шествует. Мысли о том, что собеседование прошло благополучно, приходят сами-собой. В руках у Максима – огромная коробка с тортом. Увидев Олю с Саидом на детской площадке, останавливается, как вкопанный, затем резко сворачивает к мусорным бакам и со всего размаху швыряет туда торт. Затем разворачивается и сначала уходит прочь от дома, но затем возвращается, стараясь не смотреть на ненавистную ему парочку. У подъезда долго топчется, неверно набирая код, чертыхается. Оглядывается на всякий случай. Но Саид с Олей не замечают его, что приводит Максима ещё в большее бешенство. Наконец, подъезд открывается и из него выплывает пузатый пенсионер с коккер-спаниэлем на поводке. Максим чуть не отталкивает их и несётся вверх по ступенькам, а вслед ему лает пёс.
—————————————————————————————————————Комната, где живут женщины.
Нина сидит на своём месте (на втором ярусе), кокетливо прикрыв волосы гофрированным шарфиком, в руках –Евангелие.
Лена стоит возле кровати напротив и, задрав голову, смотрит на свой второй ярус.
Нина. Поговори с Олей. Поменяйтесь местами.
Лена вздыхает. Она делает усилие и громоздко забирается сначала на стул, затем к себе, на «второй этаж». Всё это она делает крайне неуклюже и до невозможности забавно.
Нина (комментирует). Смертельный номер! Слабонервных просим удалиться.
Лена (свесив ноги). Неужели дома?
Нина. «Ай, да Пушкин!»
Лена. Надо было мне в цирковое училище поступать. А я сдуру в торговое попёрлась.
Нина. (Делает внушение). Не понимаю я, чего ты с Олей не поговоришь? Оля понятливая девочка. Ты когда-нибудь убьёшься. С твоим-то давлением!
Лена. (С горькой улыбкой). Шо заслужила, то и получаю.
Лена рухнула на постель и, уткнувшись в подушку, заплакала.
Нина. (Убеждённо). Леночка, читай Иисусову молитву! Иисус Христос, сыне Божий, помилуй, мя, грешную.
Лена. Да читаю я. (Всхлипнув). Искупить должна. Это мне за грехи мои.
Нина. Когда больно и чувствуешь безысходность, призывай Божью Матерь!
Лена кивает.
Нина. (В проповеди нашла содержательно решение). Это у тебя от неверия. Понимаешь, за нашу душу борются тёмные и светлые силы. Уныние – большой грех! Это неверие; это отречение от Бога. Твою душу бесы мучают. Они нападают, когда человек особенно слаб. Когда не молится, не соблюдает посты, не причащается.
Лена кивает.
Нина. Святой воды пей.
Лена (вздохнув, вновь села и свесила ноги). Нас наказывают, когда мы топчем любовь. А Бог – это любовь, ты ж знаешь…
Нина (вздыхает). Только не путай блуд и любовь. То, что мы называем любовным романом, зачастую блуд. Ни к чему не приводит. Разрушение. Грех, значит. Как бы с десятого этажа сброситься: типа, ох, полетаю, пусть секунда, зато какой захватывающий полёт! А потом вдребезги. Поэтому и ставят нам сверху запрет, да не один. Мы ж часто не понимаем, что на краю десятого этажа стоим, себя считаем (потрясает в воздухе руками), а по сути (хмыкает).
Лена. Богу себя равняем.
Нина. Дурачки мы, дурачки.
Лена. (Вытерла слёзы). Мой сын в школе учился. Муж… (Покачала головой и усмехнулась). Ни разу мне ни одного плохо слова не сказал. (Помолчала, задумавшись). Как поженились? Посватал. Понравились. Думала, это любовь. Думала, все так живут! А потом… Такое завертелось! Сама знаешь… Денег нет. Месяц нет, год нет. У моря, так рыбы принесёт. Бабушка моя продавать ходила. И мама. Но маме негоже продавать, она у меня учительствовала. (Покачала головой). А без света сидели? Отключали. По часам свет был. Вот с работы придёшь, начнёшь варить, а свет вырубят. Потом сидишь до полуночи, караулишь, когда опять дадут. Прямо засыпала у плиты. А наутро опять на работу! Огородик, садик. Перебивались с помидора на огурец, да с хлеба на квас. Дачница моя, москвичка, шо у меня хату каждое лето снимала, говорит: «В Москву тебе надо! Там заработаешь. Сына же учить надо». Я задумалась. Больно страшно мне было. Да куда деваться? Юрку ведь и впрямь учить надо. И одевать! Поплакала, заняла денег и поехала. А в поезде… (Замолчала). В Москве сначала у москвички своей жила. Она меня поддерживала, спасибо ей! Месяц я ходила по собеседованиям разным, по этим кадровым агентствам. Я ж торговое заканчивала, потом на заводе работала. А там няни нужны с педобразованием, да помоложе (мне ж уже сорок шесть было). Наконец, нашлась семья. Взяли меня. Там ребёночку – месяц! Мама важный пост в какой-то фирме занимает, папа тоже учёный батька, за ребёночком некому смотреть. Я нашлась. Спрашиваю: «Ничего, шо я с Украины?» А они: «Ничего». (Засмеялась). И вот уже десять лет я у них «ничего» живу! Мишель выросла.
Нина. Как?..
Лена. Мишель. Дочурка ихняя. Меня нянюсею зовёт. За внучку мне! (Радостно). Я ж её к морю в Керчь возила. Родители нам целое купе выкупили. Шоб вдвоём мы. Мишельке так хотелось. А как приехали, Мишель мне дала прикурить! Купаемся, а она ныряет-выныривает. Меня чуть инфаркт не хватил! И ведь в бассейн-то я её водила. На свою голову… Увидела дельфина и ну загребать. (Лена показывает, как плыла Мишель). Я за ней! С моей-то попой и моим давлением. А она хохочет, играется… Я ж догнала! (Лена всплёскивает руками). «А ну к берегу!» Строго. Послушалась. А там я уж провела с ней политинформацию. Говорю ещё: «Дикий дельфин! Это тебе не дельфинарий… Как даст хвостом!» Пришли, я таблеток напилась, успокоилась. А наутро телеграмма – родители едут. Я чуть со страху не померла!
Нина. (Удивлённо) Почему?
Лена. (Поджала губы). Они живут, как баре. А я — в хибаре!
Нина. А мама у вас не литературу преподавала?
Лена. Нет. (Улыбнулась). Мне отец Мишелькин потом рассказал: они с женой в тяжёлое-то время ездили в Китай за шматьём и как это… фарцевали. Потом уж приподнялись. Он мне шепнул, шо в такой же хибаре, как у меня, жил, в Подмосковье.
Нина (встрепенувшись, осматривает комнату). А где Оля?
Лена. (махнула рукой) На кухне. Там же Саид.
Нина понимающе качнула головой.
Нина. А сыну сколько уже?
Лена. Двадцать семь.
Нина. Вырос.
Лена (вздыхает). Дитё.
Нина. А чего сюда не зовёте?
Лена. Приезжал. На работу устроиться не мог. У него тогда украинское гражданство было, а это значит – «дело «табак». Намучились! (Махнула рукой). Когда у моих хозяев дела пошатнулись, и они мне сказали, пора мне другую работу искать. Думала, рехнусь. Куда идти? Кто возьмёт? Потом, вроде, опять наладилось. (До сих пор работаю!) Хотела сыну сделать гражданство; разговаривала за него с одной женщиной (ничего женщина, хорошая), шоб оформить брак фиктивно. Денег хотела заплатить, копила. А потом Керчь к России присоединили. Прямо, чудо какое-то! Сын галопом бежал паспорт менять!!! (Показывает, как бежал сын). Я приехала, поменяла. Работать теперь в другом месте могу.
Нина. Вот видите.
Лена. Вижу… Здоровья-то нет. Куда пойдёшь? За эту работу, как клещ цепляюсь! Скрываю своё давление. Иначе, вмиг рассчитают, не посмотрят, шо столько лет проработала. Кому мы нужны, больные-о?
Нина. Пусть сын едет.
Лена. У него зазноба.
Нина. А-а-а.
Лена. А моя жизнь – фьють. (Присвистнула).
Нина. Ну-у-у.
Лена. (Прилегла на подушку). Десять лет уж прошло. А как вчера было! (Закрыла глаза). Помню, села в поезд, а у самой слёзы. Катятся. На перроне – сын, мама, бабушка. Муж стоит. Как я их оставлю? А надо. У меня огромный баулище был. Тут ко мне подходит здоровяк и берёт из рук этот «гроб» и – на третью полку. Как-то впихнул. Сам крепкий, здоровый, руки волосатые.
Нина. (Удовлетворённо улыбается). Мужик.
Лена. Мужик! На уголовника смахивал. (Хихикнула). Неулыбчивый. Нелюдимый. Когда приехали, вытащил мой «гроб» и так и вёз в метро к москвичке. (Она меня на вокзале встретила). Неудобно так было! Мы ему говорим — сами довезём. А он завёл свою шарманку: «Это мужская работа!» И довёз. (Улыбается).
Нина. Женат?
Лена. Такие на дороге не валяются.
Нина. Такие, как вы, тоже не валяются.
Лена. Так неправильно поступить… (Заплакала и рухнула опять на свою подушку). Так неправильно поступить…
Нина. Замуж звал?
Лена кивает.
Нина. А дети есть?
Лена. Сын от первого брака. (Вытирает глаза и продолжает). Я ведь не думала, шо так бывает! Думала, все живут, как я.
Нина. Чего ж не вышла?
Лена (укоризненно). А ещё верующая! От живого мужа?
Нина. (Морщится). Всё бывает. Правильно-неправильно. Почём я знаю? В своей бы жизни разобраться.
Лена. (Садится) У меня тогда не было к нему такого. Он всё звонил. Каждый час! Не мог без меня. Пригласил по Москве прогуляться (он-то давно здесь работал). Я пришла. А чего, думаю, город надо знать. Подошла к скамейке у метро, как условились, а он, высо-о-кий, высматривает меня в толпе, как увидел и вот так (Лена распростёрла руки). Идёт ко мне и улыбается. А тут дождь зарядил. Он: «Стой здесь. Жди». Ускакал куда-то, потом смотрю – идёт с зонтом в руках. Купил мне. Шоб не вымокла. С цветочками такой. Потом покажу тебе. (Лена всхлипнула).
Нина. Ну, будет тебе. Живы-здоровы, слава Богу! Жив твой?
Лена учащённо кивает головой.
Нина. И ладно!
Лена. Не могу без него… (Повалилась на подушку и затряслась, рыдая).
Нине неловко наблюдать душераздирающую сцену.
Нина. Пресвятая Богородица, помилуй нас, Пресвятая Богородица, помилуй нас!
Лена вытирает глаза.
Лена. Знаю, терплю заслуженное, но ты, Господи, по милосердию своему, помилуй и спаси мя!
Нина. Выходила бы за него, раз звал!
Лена. «Коней на переправе не меняют». Так ему и сказала. Да не раз! А вот нет его – и пустота. Сейчас правильно в жизни всё у меня, а мужа мне даром не надо. (Вздыхает). Я ведь только с ним, с ним узнала, шо значит мужчина рядом. Вот как взял тогда груз с моих плеч, так и летать начала. Легко-легко стало! Он мне и кадровое агентство нашёл. И сапоги с туфлями купил. До этого ведь меня только мама обувала, да сама шо-нибудь.
Тут Лена проворно спрыгнула со своего второго яруса и залезла под Олину нижнюю «полку». Деловито порылась там, в баулах со своими вещами, и извлекла, наконец, оттуда тетрадку, сплошь исписанную.
Лена (сидя на полу, зачитывает выдержки). «Моя любимая, родная моя Леночка! Солнышко моё ненаглядное! Как я мог жить без тебя раньше? Только с тобой я узнал, что такое счастье. Отогрелся возле твоего сердца. Колбасы купил свежей, она в холодильнике за сёмгой. Твой Юрген».
Нина смотрит на неё сверху и комментирует:
— Эпистолярный жанр. Поэт! С фантазией. «Юрген», надо же! (Хмыкнув). А то, вроде, будет традиционно Юрий и превратится в нашего Юрия.
Лена. (Не заметила иронии) А? Он мне эсэмэски присылал каждый день. Я читала-перечитывала, потом выписывать стала вот сюда. (Показывает тетрадь). Память-то у телефона короткая.
Нина. У телефона – да.
Лена. А однажды он пропал. Два дня не звонил! Я к евоному начальству, на стройку. Нашла общежитие. Захожу, а он стельку пьяный. Был у врача, тот сказал, шо у него климакс.
Лена и Нина хохочут.
Нина. А жена?
Лена. Не жили уже. Он как на заработки уехал – так и распалась семья. Зарабатывает – отсылает, зарабатывает – отсылает. А семья – фьють!
Нина. Но вернулся-то к жене?
Лена. А куда ж? В свою керченскую квартиру. Он её на Дальнем Востоке заработал.
Нина. «Умом Россию не понять».
Лена вытянулась в полный рост, и стало отчётливо видно, как что она давно не молода, и во всём её облике сквозит усталость от самой жизни, когда живёшь долго-долго.
Лена. (Вновь предаётся воспоминаниям). Уехал из Москвы в Керчь как раз перед самым моим приездом. Телефон отключил. Я ему один раз, второй, третий… Шо такое? Где он? Мы ведь даже комнату уже снимали, жили, даже диван купили. (Словно пытается что-то вспомнить). Он мне позвонил, сказал, нашёл комнату, только далеко она от той квартиры, где я работаю, но комнатка хорошая. Спрашивает: «Останешься со мной?» Я: «Да». (А мне ж мои хозяева комнату выделили; жила, как королева). А он: «Ленуся, я плачу, ведь тебе через всю Москву на работу тащиться придётся». А я: «Ну, и ладно!»
Нина. М-да. Шекспировские страсти! Яркий мужчина тебе попался. А не боялась, что уведут?
Лена. Куда?
Нина. Ну, найдётся человек…
Лена. Кто?
Нина. Другая женщина!
Лена не обиделась, а искренне изумилась сказанному. Равносильно: в природе существуют красные крокодилы.
Лена. Скажешь тоже… Да мы с ним неразлучны были! У меня потом мама заболела, я на два месяца уехала в домой в Крым, а он затосковал. Мучился нестерпимо! День продержался, а потом звонит и звонит чуть ли не…поминутно. «Не могу без тебя, приезжай!» Я тоже не могу всё оставить. Он решил — разлюбила. Решил наказать. Уехал без предупреждения. Перед самым моим приездом. Шоб мне больно сделать! Поняла шоб. Пусть и ему больно, но главное мне досадить. По-украински. «Усэрусь, но нэ покорусь!»
Нина смеётся.
Нина. Оставьте свою гордость.
Лена. (Трагически заломила руки). Да я на всё готова!.. (Сокрушённо). Уж скоро год. Умоляла, приезжала. Никак. Издалека увидела его в Керчи-то, идёт со своей, как в штаны наложил. А я? Меня словно и на свете никогда не было.
Нина. Нельзя (помолчала, подбирая слова) вступать в отношения, зная, что нельзя их продолжить.
Лена. (Буквально взорвалась). Можно было продолжить, можно! (Шепчет). Так неправильно поступить, так неправильно поступить. (Вздыхает). Шла потом и падала на ровном месте. Боль такая — и не высказать… Шо-нибудь сделаю с собой, думаю, лишь бы боль унять. «Сделаю…» А сын? Сыночку и позвонить некому будет. Вот, учусь заново жить. В храм пойду, покаюсь. Я ведь когда-то бабушку свою бросила, да уехала по делам своим любовным. Бабуле компания была нужна, просила остаться, говорила мне, шо пожалею ещё. Но, вроде, бабуля крепенькая была. Я уехала, бабуля умерла. Бросила её, она и умерла. Я бросила – меня бросили.
Нина. Жизнь течёт своим чередом. Успокойтесь. Ваш жив, и на том спасибо. (Нина кивает в сторону кухни). А им каково, когда бомбили, когда любимых убивали?
Лена быстро прячем свою тетрадку обратно в сумку.
Лена. Да мне при Саиде и горевать-то совестно! (Быстро перекрестилась). На три года моего сына старше. Тяжко, а всё ж таки лучше, чем когда стреляют.
Суетливо вскочила.
Лена. Забыла совсем! Ему ж хозяева мои курицу передали. Не магазинную. Без химии. Пусть поест. Он мусульманин. Всё ему нельзя.
Нина. Только свинину.
Лена. Он и пельмени не ест. Неизвестно из чего сделаны.
Нина (дикторским голосом). «При изготовлении российских пельменей ни одно животное не пострадало!»
Смеются.
Нина. «И смех, и слёзы, и любовь!»
Лена вытаскивает свёрток из сумки, несётся шаркает на кухню, сталкиваясь с Олей, которая идёт, так сказать, к себе: в свою комнату, на своё законное место.
Оля. (Победоносно). Ничего не умеет!
Нина. (Свесилась со своего второго этажа). Кто?
Оля. (Весело). Саид, кто же ещё! Сейчас помогала ему суп варить. Он там такого наворотил! (Смеётся). Потому что кавказец.
Нина. (Разъясняет). Молодой ещё.
Оля. Чеченец! Я ведь про чеченцев всё-всё знаю. Соседи наши! У них женщины готовят, это их обязанность. Для чеченского мужчины зазорно бабью работу выполнять. Вот Саид ничего и не умеет! (Торжествующе). Я показала и рассказала, что зачем. А то он в холодную воду лапши насыпал. Вот умора!
Нина. «Мишкина каша».
Оля. Чё?
Нина. Так, мысли вслух.
Оля прислушалась к возгласам на кухне, а потом подозрительно взглянула на Нину, словно первый раз увидела.
Оля. Чего это вы в платке?
Нина. Евангелие читаю. Его с покрытой головой читают.
Оля. (Делает смутные предположения) А вам идёт!
Возвращается Лена. У неё удовлетворённый вид, уныние, как рукой сняло.
Лена. Отдала! Не хотел брать. Смешной…
Лена задрала голову наверх, раздумывая, как ей будет сподручней забраться.
Нина. Ребята, которые служили, рассказывали, что чеченские бабушки выменивали у них картошку на сгущёнку, а тушёнку не брали.
Оля. (Оля чувствует себя самым компетентным человеком в области Чечни и чеченцев). Тушёнку? Чеченцы ни за что нашу тушёнку есть не будут. Она же полита свиным жиром! Для мусульман это то же, что помои есть.
Лена. (На миг забыла про акробатические трюки). Скажешь тоже, помои… Не надо преувеличивать.
Оля. (Разглагольствует со знанием дела, чтоб чуть ли не вынесли её под аплодисменты). Они принципиальные! Свиньи же могут съесть свои какашки.
Нина и Лена брезгливо морщатся и фыркают вразнобой.
Оля. (Криво усмехается). Кстати, женятся только на своих. Ребёнок не от чеченки считается «ребёнком толпы».
Нина. (Морщится). Что за нравы…
Оля. По своим законам живут.
Входит Людмила. Она только что вернулась с работы и готова вклиниться в жёстко регламентированную будничную действительность. Грубо отталкивает Олю и вальяжно располагается на своей нижней «полке», под Ниной.
Оля. (Встрепенулась). Чего вы толкаетесь?
Людмила. Не стой на дороге.
Оля. Я тоже здесь живу и имею такие же права, как у вас.
Людмила. Не свисти. Надоела ты уже здесь всем.
Людмила беспардонно начинает раздеваться; её нестеснительность плавно переходит в бесстыдство.
Оля (Нине). Почему вы ей ничего не говорите? Про смирение, про терпение?
Людмила замерла.
Людмила. Ты решила крови моей напиться?
Оля. Да кому ваша кровь нужна? Ею отравиться можно.
Людмила. (Напевает, решив, что действие развивается однообразно). «Сколько я порезал, сколько перерезал…»
Лена неожиданно для всех запрыгнула на свою вторую полку и взмолилась:
— Девочки, бабоньки родные, не надо!
Нина. (Как на собрании). Никто и никогда не может быть источником наших страданий, кроме нас самих.
Людмила вышагивает раздетая наполовину: на ней розовые панталоны и мужская майка.
Людмила (Оле). Ты не будешь здесь жить.
Оля. (Испытывая предощущение незапланированной смерти). Ещё посмотрим! Вот позвоню хозяйке, пусть знает, кого главной назначила.
Людмила. Поживи с моё, чухонка, тогда и судить будешь!
Оля. (Злобно обрадовалась). Все слышали? Оскорбление!
Людмила. Вещи сейчас все твои на улицу выброшу!
Оля. (Превозмогая испуг). Рискните здоровьем! Попробуйте хоть что-нибудь тронуть – мигом заявление напишу!
В комнату заглядывают особо любопытные мужчины: Максим, Дима, Артём, Леонид.
Максим. Площадь «Минутка».
Дима (радостно хихикая). Посмотрим, чья возьмёт!
Нина. Выйдите! Как вам не стыдно? Оля, Людмила, кто умнее – замолчит. Худой мир…
Максим. Ой, худой, так худой!
Дима. Оленька, задайте ей жару!
Лена (мужчинам). А ну, вон отсюда!!!
Артём. Мужики, оставьте их.
Артём уходит.
Леонид. (Даже обиделся). Сами орут, а мне запрещают!
Оттолкнув Максима, ушёл.
Максим. Настоящая женщина должна спилить дерево, разрушить дом и вырастить дочь.
Людмила. Гондон!
Оля. (Язвительно). Других слов она не знает.
Максим. (С подчёркнутой иронией, не теряя при этом самообладания). И кто-то ещё спрашивал, почему я не женат. В жизни каждого мужчины наступает период, когда чистые носки проще купить.
Людмила. (С неуверенной строгостью, которая свойственна только ей). Не умничай!
Максим. (Приложил руку к голове). Ваше слово, мадам, закон для меня!
Нина. К пустой голове руку не прикладывают.
Максим многозначительно взирает на «интересный» вид Людмилы. На что она реагирует со свойственным ей темпераментом.
Людмила (вскакивает и начинает ёрничать). «Смотрите здесь, смотрите там, я вам урок прекрасный дам!»
Максим. (Хлопает в ладоши). Браво! Браво!
Нина свирепо спрыгивает со своей «полки».
Нина (Максиму). Убью!
Максим. Ай, да монашка!
В комнату входит Саид.
Саид (мужчинам). Оставьте женщин в покое.
Максим. (Всё ещё не теряя самообладания). Жизнь уходит так быстро, как будто ей с нами неинтересно.
В комнату заглядывает Леонид:
— И волки сыты, и овцы целы.
Максим. И пастуху – вечная память!
Мужчины потихоньку «уматывают», как бы нехотя, потому как представление было в самом разгаре.
Людмила надевает халат. Нина, ошеломлённая, стоит в растерянности.
Нина. Я ли это была?
Людмила. Не обращай внимания на этих мудаков!
Лена. (Пытается слезть с полки). Плохо мне, давление.
Нина. (Машинально). Может, «скорую»?
Людмила. (Воодушевлённо парирует). Соседи озвереют: «К кому? К кому? Кого порезали?»
Оля. (Сидя на своей нижней полке и расчёсывая волосы). Орите громче, ещё не так озвереют.
Людмила развернулась и даже замахнулась, чтобы со всего размаху осадить Олю, но Нина обняла её за плечи и прижалась к щеке.
Людмила. На кухне надо взять Ленке от давления.
Она строевым шагом выходит. Оля уступает своё место Лене, заботливо укладывая её. Та не сопротивляется, осознавая всю тяжесть своего положения.
…В Москве похолодало. И уже стали готовиться с Новому году. Большие ёлки устанавливают возле торговых центров. Витрины с готовностью принимают серебряную мишуру и диковинные расписные шары. Глаз не нарадуется!
А Олин глаз прилип к витрине свадебного салона. Она поглощена великолепием пышных платьев с фатой и въедливо всматривается в каждую мелочь. Сначала хотела зайти внутрь, но потом передумала, опять спустилась со ступенек, вроде, заходить, так уж по делу, а не просто так. Пошла было дальше и вновь увидела магазинчик со свадебными платьями. И опять глаз не может оторвать. Рискнула, зашла, купила заколку с матерчатыми ландышами и, счастливая, двинула дальше.
Комната мужчин.
Заняты все места, кроме одного. (Известно, что Людмила никак не может найти достойного кандидата, и место пустует). Мужское пренебрежительное отношение к порядку даёт о себе знать. Валяются носки, где попало. Постели у всех поголовно смятые. Картина соответствует истине: «Мужчины без женщин».
Выделяется место Юрия: оно нижнее, огорожено занавеской (как в келье), всё аккуратненько и даже чуть гламурненько (есть матерчатый складной кофр для вещей).
Саид с Максимом лежат на своих верхних полках и лениво копаются в телефонах. Николай спит (внизу). Леонид, скрестив по-турецки ноги, сидит вверху и читает газету. Артём поглощён своим ноутбуком. Дима, который, в принципе, редко бывает дома, разглагольствует на темы насущные, сидит на маленьком детском стульчике перед убогим огромным телевизором и разговаривает сам с собой.
Дима. Как жить? Человек – это звучит гордо! А я – человек. Могу ли я быть гордым и считаться человеком?
Леонид. Нет, если и днём и ночью одно и то же, нет.
Максим. Дим, ты, вроде, не бухаешь.
Леонид. Лучше бы бухал!
Дима. Не все сразу, по одному, пожалуйста.
Максим прыскает.
Леонид. Доиграешься когда-нибудь.
Дима. Вот (замер на секунду) он и она.
Леонид. Здрассте, приехали! Нет, моему терпению приходит конец…
Дима. Может ли он её любить, если она его нет?
Артём. Может, авторитетно заявляю. Может!!! Только успокойся…
Дима. А если она его любит, а он её нет?
Николай, сонный, поднимает голову.
Коля. Саид, у тебя кинжал есть?
Саид. Нет.
Коля. Жаль. А то бы я его зарезал.
Николай вновь «рухнул» на подушку и закрыл глаза.
Дима (не обращая внимания на комментарии). Если она, как цветочек полевой! А он, как… (тут он знаками показывает богатыря). Она – к нему, он – к ней! Вот она жизнь. И хочется жить!
Максим. Стадия. Крайнее проявление шизофрении.
Леонид. У него, видимо, бабы долго не было.
Юрий. Можно подумать, у тебя была…
Леонид (Юрию). Голос прорезался, что ли? Говорить научился?
Юрий. Я просто правду люблю и всегда правду говорю.
Леонид. А мы врём, что ли?
Дима (продолжая монолог). Прожить жизнь нелегко. А хорошо прожить – и подавну!
Максим. Это уже плагиат.
Дима. Нужно рано вставать, ещё до рассвета, и с первым лучом солнца петь песню.
Леонид. Но если ты ещё и петь начнёшь…
Дима. Песнь любви!
Максим. Мяу-у-у-у! Мяу-мяу!
Дима. Чувства настали, настали чувства.
Леонид. Нас не жалеешь, хоть Саида пожалей! И так натерпелся парень, теперь ещё твои выкрутасы …наблюдать…
Максим. Не так страшен русский танк, как его пьяный экипаж.
Леонид. В том-то и дело, что, как стёклышко!
Дима. И любовь проснулась, и любовь зовёт! И всё у нас получится.
Максим. Пусть нескладно, зато подходит по смыслу.
Саид. Белый стих.
В комнату буквально врывается Людмила.
Людмила. Все в подштаниках?
Мужчины вопросительно смотрят на неё, как на свою законную предводительницу.
Людмила (скороговоркой). Я пришёл к тебе с приветом, с утюгом и пистолетом!
Юрий. Мы все во внимании.
Коля (встаёт, пошатываясь). Мне в тубзик надо.
Выходит.
Людмила. Колька дома? Никак выходной? То-то снег пошёл. (Приосанилась). Внимание! Сегодня к нам придёт…
Артём (подхватывает). Ещё один чеченец!
Людмила. Узбек. Так по телефону сказал. Вести себя прилично. Носки убрать! Рассолу попить (кому надо). (Обращается к Диме). Не говорить!
Максим. А дышать? Дышать можно?
Артём (смеясь, подхватывает известную фразу). Дышать, я думаю, можно.
Людмила не поняла намёков. Она крайне озабочена.
Людмила. Одно место никак не можем сдать. И так нижнее, лучшее притаранила, а никак не сдаётся… Как придут, как увидят всё это! Ой… А мне перед хозяйкой отчитаться нужно. (Она осмотрелась по сторонам). Чего стрёмного? В Москву не в хоромах жить приезжают. Сдаём место, а оно не сдаётся! Как узнают, что чеченец живёт – шарахаются все, как чёрт от ладана.
Максим. Как дипломатично и деликатно с вашей стороны.
Людмила увидела на стене таракана, взяла с большого старого телевизора книгу и подала Диме.
Людмила. Мужчина, займись охотой.
Дима послушно начал хлопать книгой по стене. Берёт в руки убитого таракана и выбрасывает в форточку.
Артём. Фу, какая гадость!
Максим (подхватывает). «Эх, жизнь моя жестянка!»
Людмила подходит к стене, достаёт из кармана носовой платок и принимается тереть пятно от таракана.
Людмила (стоя спиной к Саиду и продолжая настойчиво тереть стену). Саид, мальчик мой, придёт сегодня человек хату смотреть, будет спрашивать, не говори, что ты из Чечни. Вообще, про Кавказ не заикайся! Врать не надо. Просто промолчи.
Людмила повернулась и заискивающе взглянула на Саида, который невозмутимо рылся в своём навороченном сенсорном телефоне. Людмила сочла его молчание знаком согласия, кивнула головой и направилась к выходу.
Тут раздался истошный крик.
Людмила встрепенулась, как и все мужчины в комнате.
Вбегает Оля. Она в негодовании!
Оля. Схватил меня вот так! (Показывает, как её схватили).
Юрий. Кто?
Людмила. Конь в пальто.
Оля. Колька!
Людмила. А тебя убыло, что ли?
Оля. (Патетично). Вы — за разврат!
Людмила (невозмутимо). Ой-й… Саид обнимал бы – визжали б от радости. А Кольке нельзя? Колька — тоже мужик!
Взрыв хохота покрыл её последние слова.
Людмила. Знаю я, вижу. Чай, не слепая. Монашенка гофре на голову напялила, вроде, как волосы прикрыть, а на самом деле, чтобы покрасивше было. Знаю я! Ленка то курицу принесёт, то салат. У всех титьки вперёд. А чеченцы скромных любят. (Поворачивается к Саиду). А? И на своих женятся. Верно? Так что не светит никому. (Мгновенно переключилась на магистральный мотив своей миссии коменданта). Ой-й…Сегодня узбек придёт, мусульманин значит. Не должен испугаться. Мусульманин мусульманина поймёт. Авось, сдадим место.
Максим (тихо, но внятно). Они наших на крестах распинали.
Людмила (в тон ему). Война – завсегда беззаконие. Война благородной не бывает. Всё самое худшее взыграло, что раньше сдерживалось, вылезло наружу. (Максиму). А ты язык в жопу спрячь и не пытайся рассуждать…
Максим (приподнимаясь). Что ты сказала?
Людмила. (Бесстрастно). А что слышал.
Максим спрыгивает на пол с самыми воинственными намерениями.
Людмила. (Тут её прорвало). Врезать хочешь? Какой ты мужик? Себя даже соблюдать не умеешь! В рваных носках при всех ходишь, вон, полноги торчит. А всё с утра в кухне: «Курс доллара, курс евро. Как попугай: «Заработать десять миллионов долларов, десять миллионов долларов!». Носки за пять копеек купить не можешь! Стираешь без порошка. Штаны «ЗАРА» у него… Фирменную «ЗАРУ» он стирает. Не говори про «зару», скажи: «Нет у меня порошка, дайте», и я тебе дам! А потом как от тебя воняет… Не подойти! Поучись, поучись! У Артёмки, у Юрки, которого ты презираешь, мужиком не считаешь. А они для баб куда пригодней. Под тебя-то потного, рваного-грязного кто ляжет? Кто с тобой пойдёт, умником вонючим? И на Саида погляди. Далеко тебе до него, далеко. Ты ж смеёшься над тем, что его на работе обманывают, пользуются его бесправием «послевоенным», чуркой его безмозглым считаешь, а чурка-то ты! Он хоть и с гор, а с университетским дипломом, и машина у него есть, и бабам во как нравится! А у тебя ничего нет, и никому ты не нужен!
В комнату входит Нина. Она потрясена произошедшим.
Нина (Людмиле). Опомнитесь! (Поворачивается к Максиму). Прости её, Максим!
Максим. (Ззадыхаясь от ненависти к своему заклятому врагу). Да за что мне это… бесполое существо прощать? Бедняжка… Ни у кого на такую не встанет!
Саид. Максим, будь мужиком!
Максим. (Резко разворачивается к нему). А ты заткнись, заткнись, горец грёбанный! Вякнешь – живо сдам, куда следует, вылетишь из Москвы, как пробка из шампанского. Тебе и так заселиться трудно, везде в хостелах отказывают, а тут совсем не заселишься, будешь в ауле своём баранов пасти. Чурка…
Саид. (Чеканя каждое слово). Рана от шашки заживёт, а от языка нет.
Леонид. (Качает головой). Макс, ты перебрал.
Юрий. (Увещевает, как домовёнок Кузька из мультика). Не надо так, он уже не чужой нам. Мне бы обидно было, если бы мне бы так бы…
Артём растерянно осматривает своих соседей, пытаясь понять, к чему весь этот сыр-бор?
Максим. (Сокрушённо). Да пошли вы все…
Максим, разъярённый, уходит.
Леонид (Людмиле). Ну, довольна?..
Людмила, чертыхаясь, выходит, следом за ней – Оля с Ниной. В комнату возвращается Коля. В руке у него заколка с ландышами. Он подходит к Диме и прикалывает ему заколку на чёлку, потом скромненько (словно и не бедокурил никогда) ложится на своё место. Дима сдёргивает заколку и прикалывает её Артёму, который показывает Диме кулак, а затем снимает заколку, идёт на балкон и прикалывает её на верёвку с бельём.
Коля (махнув всем рукой). Адьё! (Закрывает глаза с конкретной целью — досмотреть прерванный сон).
Леонид. Саид, ты опять без зарплаты?
Саид молчит.
Леонид. (Приступает к нравоучениям). Людка держится за свою кондитерскую, потому что у неё там льготы разные, потом выплачивают всё за несколько месяцев. И пенсия у неё.
Коля (с закрытыми глазами). И бесплатно здесь живёт.
Юрий. И нас, как тараканов, травит.
Леонид. С нами другая и не потянет.
Коля. Это точно!
Леонид (Саиду). Что молчишь?
Саид. Что говорить? Не меня одного обманывают. Я, можно сказать, привык.
Леонид. А жить на что?
Артём (отрываясь от своего ноута). Давай я тебе резюме составлю, отправим. В крутые фирмы идти надо. Там всё чики-брики. И зарплата – на карточку, и соцпакет.
Саид. Бесполезно.
Артём. Будет тебе! Я знаю чеченцев…
Саид (перебивает). Я жил в зоне боевых действий.
Артём. И что?
Леонид. А то, что все мужчины, которые могли держать в руках оружие, вставали на защиту Грозного. Воевали против федералов.
Входит Максим.
Максим. Против нас! (Бьёт себя рукой в грудь). Головы резали пацанам.
Леонид (вздыхая). А что, был выбор?
Юрий. Двадцать лет прошло. Давайте Сталинград вспомним.
Максим. Давайте забудем.
Юрий (показывая на Саида). Он под стол пешком ходил.
Максим. Зато батя с дядьями…
Саид упорно делает вид, что не слышит, о чём ведётся разговор.
Артём (Саиду). Не знаю, что ты лошишься? Как это тебя не заселяют? Не имеют права. Никаких этнических чисток в Москве нет.
Саид молчит, не вступает в разговор, понимая его бессмысленность.
Артём. Чечня – субъект Российской Федерации! У тебя такие же права, как и у меня.
Леонид с Юрием (хором). Да!
Леонид. Это украинцам – беда! На работу официально не устроиться. Прямо при приёме на работу и говорят: «С украинским гражданством есть? Не берём!» Из украинцев иностранцев сделали! Словно, мы не одна нация, словно Киев не наш город!
Юрий. Дурдом! Вот украинцам по-настоящему туго! Сейчас там такое…
Артём (Саиду). Ты как спрашивал, когда звонил, узнавал?
Саид. Обыкновенно. Заселяют ли они лиц кавказской национальности.
Все рассмеялись вразнобой.
Артём. Надо было спросить, есть ли свободные места! И всё.
Леонид с Юрием. Да!
Артём. Они ж думают, что орава приедет с кинжалами… Да хоть бы и орава! Не имеют права не заселять при наличии свободных мест. Лицензии лишить можно. Привлечь можно! За дискриминацию по национальному признаку. И за разжигание межнациональной розни!
Саид слушает с недоверием, вздыхает.
Юрий. И задержки незаконны!
Леонид. (Отрезал). Задержки у баб.
Все понимающе ухмыляются.
Артём. Ты им только скажи, что, если не выплатят, обратишься в Правительство Чечни. Через сайт.
Леонид с Юрием. Да!!!
Артём (иронично). Они пересрутся от страха! Всё тебе отдадут, как миленькие.
Леонид с Юрием радостно ударяют по рукам, вроде, так и надо, так и будет.
Саид (раздумывая). Если б только я один такой…
Артём. Так никто не обращается, вот и беспредельничают. Ты к мошенникам попадаешь.
Юрий (назидательно). Надо знать свои права!
Леонид. И уметь их отстаивать.
Юрий. А то вас к ногтю, к ногтю, а вы лапки кверху!
Максим (громогласно). Ну, надо же пожалели… Кого? Только нас за дураков держать не надо! Будто мы не знаем, как «горные» богачи здесь жир нагоняют. Здесь, можно сказать, создана целая горная республика! И своих приваживают…
Юрий. У нас (руками показывает на обшарпанные обои) только знакомцы горных богачей и живут.
Леонид. У тех снега зимой не выпросишь.
Артём. (Утвердительно кивает). Как нам в штатах помощи от «американских русских» ждать.
Максим. Закон джунглей: каждый сам за себя!
Артём (Саиду). У вас – другая ментальность. Ты не совсем вписываешься в столичную жизнь, потому что ходишь по «прямым углам». Россия – бюрократическая страна! Слово здесь так себе, а справки разные – на вес золота.
Леонид с Юрием. Вот.
Леонид. (Активно включился в разговор). Чтоб понимал. Для примера! Российская бабушка и чеченская. Это две большие разницы. Чем занимается ваша? Дома сидит, внуков нянчит, зятя балует, кормит-поит, в рот ему смотрит, да каждое слово ловит. Что делает наша? Письма пишет в разные инстанции!
Юрий. (Охотно принялся перечислять, загибая пальцы). В ЖКУ, в налоговую, в санэпидемстанцию, начальнику.
Леонид. Наша – общественница! Дома ей не сидится, до всего есть дело, везде сунет свой нос.
Юрий. (Голос его сорвался на визг). Все карманы проверит!
Леонид. Зятя ни во что не ставит, не уважает, перед людьми его позорит.
Юрий. Всё соседям рассказывает, как на исповеди…
Леонид. (Подытожил). Российская бабушка – это такой зверь, очень вредный для нашего мужского полу.
Юрий. Чеченки домашние. И чего я проморгал, на чеченке не женился?
Артём (понимая, что разговор ушёл в сторону). Официальные письма и заявления приравниваются чуть ли не к ценным бумагам!
Саид. Писать ещё куда-то – себе дороже.
Артём (убеждённо). А ты не пиши. Припугни только! В лоб скажи: «Обращусь в Правительство Чечни».
Дима прислушивался к разговору и, наконец, решился вставить своё веское слово.
Дима (радостно). А они в свою очередь куда сообщат?
Леонид (торжествующе обращается к Саиду). Твоих кровососов вмиг выпотрошат.
Дима. Они всё вернут! (Саиду). А когда вернут, на пиво мне одолжишь?
Юрий (Диме). Только не ему!!! Дмитрий, нелегко нам с тобой. Ходишь по ночам, ногами шаркаешь, теперь вот высказываться начал.
Леонид. Зато неревнивый. (Подмигивает Диме). Ольгу не приревновал к Кольке-то?
Дима. Я трезво оцениваю свои возможности.
Леонид. А-а-а, твой конкурент, вообще-то, не он. (Саиду). А ты ревнивый? Кстати. У вас ведь замужней женщине даже смотреть на другого мужчину нельзя?
Саид (улыбаясь). Почему? Можно.
Дима. Женщина видит мужчину, и всё в ней женское просыпается…
Николай отрывает голову от подушки.
Николай. «Где мой чёрный пистолет?»
Леонид с Юрием. «На большом Каретном!»
Общий смех сотрясает комнату.
———————————————————————————————
Лоно кухни.
Саид готовит суп. Нина помогает. У парня не очень-то получается, он теряется среди овощей и приправ, его атлетически сложенная спортивная фигура никак не вписывается в унылый кухонный «пейзаж».
Нина (реагирует на Саида, который бросил что-то в кастрюлю). Я сейчас кому-то. За что-то. И почему-то.
Саид, мгновенно оценив обстановку, стремглав вылавливает ложкой это «что-то» и кладёт его в тарелку. Нина смеётся.
Нина. Да, сын гор, за тобой нужен глаз да глаз.
Саид понимающе улыбается.
Нина. Жениться тебе надо!
Саид. Неплохо бы.
Нина. У вас калым платят?
Саид. Нет.
Нина. Но невесту выкупают?
Саид. Что она, лошадь, что ли?
Нина. А в исламе женщина приравнена к лошади. Или к ишаку. К животному, словом.
Саид расхохотался.
Нина. Разве не так? Права женщин в исламе попраны.
Саид. То есть?
Нина. Женщине места у порога нет.
Саид. Бред.
Нина. Но ведь женщина мужчине не ровня? Работать нельзя.
Саид. Просто в исламе мужчина – лидер. Решения принимает он и он же за них отвечает! Мужчина — добытчик и защитник. Женщине работать нельзя? Почему? Можно. Но не в ущерб семье. Останется время на дом, на детей? Силы останутся? Да и сколько женщина сможет заработать? Женщина психологически и эмоционально слабее мужчины. Поэтому она и не ровня ему. Именно ислам даёт женщине защиту! А если законы ислама извращаются, то это уже, извините… Как это у вас говорится?
Нина. Бог не должен страдать от глупости своего священника.
Саид. Вот-вот!
Нина. Что ни говори, но на Кавказе жестокое отношение к женщине.
Саид (улыбаясь). Бред!
Нина. Вот у моей знакомой её гражданский муж с Кавказа (не помню, как зовут). Так бил её смертным боем! За всё. Не так посмотрела. Не то сварила. Он мусульманин!
Саид. Да как сказать… Настоящий мусульманин никогда не станет бить женщину! Кстати, настоящая мусульманка не доведёт ситуацию до того, чтобы ей даже замечание сделали. Муж вашей знакомой, он молился?
Нина (в замешательстве). Ну, не знаю…
Саид. Пил?
Нина, вздохнув, кивает.
Саид. Мусульманин пить не будет. Да я когда вижу пьяных таджиков или узбеков, которые тычут себя в грудь: «Ислам!», говорю: «Да какие вы мусульмане?» Это что-то сродни самозванцам…
Нина. Есть доля правды в твоих словах. Ни разу не встречала чеченку на заработках!
Саид. Наша женщина растворяется в семье.
Нина. Как ты по-русски здорово говоришь!
Саид. (Делает важную поправку). Мой родной – чеченский. Дома — только по-чеченски.
Нина. (Умничает). Билингв.
Саид. (Легко соглашается). Может быть. Мы в Саратове долго жили. Перед войной вернулись домой.
Нина. А почему не уехали потом?
Саид. Дом разве бросишь? У нас хозяйство. Да и куда идти? Переселение – разорение. И…
Саид замолчал на полуслове, словно боясь проговориться. Он озабоченно посмотрел в кастрюлю, а затем на Нину.
Нина. (Пробует суп). Да, готово почти. (Вновь о своём). Но ведь опасно было…
Саид. (Вроде в шутку, вроде всерьёз). Единство народа – несокрушимая крепость.
Нина. (Игриво замечает). А ты учёный, брат.
Саид. (Можно сказать, флиртует). А вы полагали, что горный осёл?
Нина. (Деланно удивляется). В горах ослы водятся?
Саид. Неостроумно получилось.
Нина (подумав). В огне брода нет!
Саид взглянул на неё и понимающе кивнул.
Саид. Нет. (В пространство). Только война даёт отпор войне. Так говорили мои предки, вайнахи.
Нина. (Словно вспомнила, что была учительницей). Но как же жить потом?
Саид пожимает плечами.
Саид. (Отделяя каждое слово). Оттого, что надо однажды драться, не будь вечно злым!
Нина. (Ласково шепчет). Мудрое напутствие вайнахов?
Саид (улыбаясь). Да. Цитатами говорю, у вас учусь.
Нина. Как это тебе удалось такому (окидывает оценивающим взглядом) дожить до таких лет и остаться холостым?
Саид. (Весело). А я был женат.
Нина. Ну?
Саид (улыбаясь). Развёлся.
Нина. (Всплеснула руками). Вот так новость!!! Чеченцы же не разводятся!
Саид. Всё бывает. Такие же люди. (Смеётся).
Нина. (Категорично). Никогда не поверю, что она не любила тебя! Да… как кошка, наверное… Ты на других смотрел! (Подозрительно прищурила глаза). Ты любвеобильный, я заметила.
Саид добродушно смеётся.
Нина. Но как же…это? Извини, но так любопытно! У вас же… семьями… как бы… женятся… роднятся! Какой уж тут развод… (Спохватилась, что спросила лишнее). А если две жены, такое возможно?
Саид. Бывает. Только редко! Просто, не бросать же женщину с ребёнком. А если встретил другую, да полюбил? И двух любить можно.
Нина. А ты влюблялся?
Саид. Бывало. (Улыбается). Начинает мне названивать. Девушка, и вдруг мне сама звонит!
Нина. Позвонить нельзя…
Саид. А тут даже вышла ко мне вечером. Вечером!
Нина. (Помешивая суп). Ой-й… Как страшно жить! Понравился, вот и вышла. Доверяет тебе, значит.
Саид. Не-е-е-ет. Нет!
Нина. Однако… Можно подумать, у тебя до жены (да и после) никого не было?
Саид хохочет в ответ. Нина грозит ему пальцем.
Нина. О, да! Женщинам ничего нельзя, а мужчинам всё можно.(Басом). «Мы, мужчина полигамные!»
Смех.
Нина. (Никак не может угомониться). Как тебя ещё детьми не привязали? Тебя, такого, просто никто не отпустит. От такого женщины хотят иметь детей. В роддоме не стыдно сказать, что отец ребёнка.
Саид. (Понижая тон). Хотите узнать секрет?
Нина. Бесстыдник.
На кухню входит Людмила, которая прекрасно всё слышала.
Людмила. Да мужик он, и всё тут. А мужик, он хоть чеченец, хоть русский, лишь под юбку залезть! А ты, Нина, смотрю, на него глаз положила.
Нина (отмахиваясь). «Где мои семнадцать лет?» Я, Людмилочка, можно сказать, одной ногой в могиле.
Людмила. Да хоть двумя, но если уж положила…
Входит Леонид.
Леонид. А мне почему не положила? (Саиду). Не возражаешь?
Саид. Да что вы! Кастрюля вон какая.
Леонид. Спасибо, брат!
Нина наливает Леониду суп. Тот усаживается за стол.
Людмила. Выходной возьми!
Леонид (хлебая суп). Некогда, некогда. А жить на что?
Людмила. Не летал бы в Сочи… ля-ля-ля… Сэкономил бы, да продрыхся, как следует.
Леонид. Я стресс снимаю, сама знаешь как.
Людмила (закуривая). Водка, водка, огуречик, вот и спился человечек!
Леонид. Как могу, так и живу.
Людмила. Да живи, кто же тебе мешает? Но сколько денег угрохал! (Нине). Он ведь слетал позавчера, в Сочи, у моря походит и прилетел.
Леонид. (Не отрываясь от еды).А я ни разу на самолёте не летал. И в Сочи не был. А мне уже о-о!
Людмила. (Передразнивает). О-о-о! Денег бы лучше сыну послал!!! А то мне тычет фоткой: «Мой сын, мой сын!» А отправит ему – во (показывает фигу). Развёлся, а кто виноват? Зарабатывай, содержи семью, и всё будет в ажуре. А то как она стервенеть не будет, если у ней болит, что завтра жрать будет с дитём? Вот она и стервенеет! На трёх работах, да с тобой ещё, со стрессовым! Украина – вся на заработках, полным составом! И всё – бабы! Мужики дома сидят.
Леонид (перебивая). А капустка есть?
Людмила. На новый год баночку притаранила.
Леонид. «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…»
Людмила (Саиду). А у вас ёлку ставят?
Саид. (Он уже устал от глупых вопросов). Конечно! Мы, что, не люди, то ли?
Людмила. (Не унимается). И Дед Мороз?..
Саид. (Заканчивает). Со Снегурочкой!
Нина. (Констатирует, поглядывая на тёмные щёки и волосатую грудь Саида). Трудно гримировать.
Людмила. (Восклицает). А жить, вообще, трудно! Здесь живут феномены! Один летает в Сочи, чтобы искупаться (Рокфеллер!), другой – на своём горбу возит всех. У них (показывает на Саида) всё, как у нас, а его дурят и дурят, дурят и дурят!
Нина (Саиду). А как переводится «ислам»?
Саид. (Не задумываясь). Покорность.
Людмила. На первом этаже французы-католики живут. Вчера заехали. Зовите. (Нине) Переведёшь! Ислам, православие, катол… католлиц… Католики, короче. Соберитесь: чья вера лучше? Подеритесь!
Саид. Зачем? Мы просто разговариваем. Что значит лучше? Бог един. Согласно Корану, разнообразие в мире обусловлено самой Божией волей и мудростью. Первоначально человечество составляло единую расу и единую духовную общину, но потом Богу было угодно их разделить как в племенах и народах, так и в религиях. Это общеизвестно.
Людмила. Какой ты, «птица-«говорун»!
Нина (Людмиле). Думай, что говоришь. Не говори того, что не думаешь. Не всё, что думаешь, говори.
Людмила замерла, пытаясь «переварить» услышанное. Нина убежала в комнату, вернулась со своей заветной тетрадкой.
Нина (зачитывает). «Малая вера многословна. Большая вера любит молчать, но не всякое молчание имеет веру».
Людмила изумлённо взирает на Нину, которая выстреливает миллион звуков в минуту.
Саид. Замечать недостатки людей – значит, умножать свои собственные. (Нине). Можете записать.
Нина. Ой, а… Это ваше? У меня тоже есть! Вот. (Она показывает страницу в тетради). «Замечать недостатки людей – значит умножать свои собственные».
Саид. «Не кради. Не убивай. Не клевещи. Делись. Чти отца своего и мать свою!»
Людмила (махнув рукой). В общем, одинаково.
Нина (покачав головой). Да как сказать! Столько святых есть только в православии. Признано, что именно православие глубже всех религий отражает Божественную истину.
Людмила (махнув рукой). Всяк кулик своё болото хвалит.
Нина. Когда перед Пасхой «вызывают» благодатный огонь, то он сходит только православному священнослужителю!
Саид. А что это за огонь?
Нина. Это такой огонь, который Господь посылает по молитвам перед самым большим торжеством, то есть перед Пасхой. Мне рассказывала монахиня, которая была в Иерусалиме, что этот огонь, как молния, сходит с небес! Его потом везут по всему миру.
Людмила. А может молния и есть?
Нина. Хочется вам так думать, ваше право. Но сходит такая молния только православному священнослужителю. Патриарху.
Саид. Никогда не слышал об этом, хотя неудивительно, что не слышал.
Нина. А ты молишься?
Саид. Только не при всех. А почему у вас женщины в чёрном ходят?
Нина. В монастырях? Монахини? Они принимают постриг. Как бы отрекаются от мира, от мирских благ. Им это уже не нужно! Это отвлекает, мешает. Они – на служении Богу. Они за всех нас молятся. Просят за нас.
Леонид. (Наставительно). Плохо просили, раз Грозный разворотили.
Нина качает головой, потом замирает и в упор смотрит на Леонида.
Нина (полистав тетрадь и найдя нужную страницу). «По мысли святых отцов, война есть великое бедствие, произрастающее из греховных наклонностей человека. Посредством войн Бог наказывает грешников и вразумляет живущих беспечно. При этом война есть средство к обузданию большего зла». Святитель Василий Великий: «Бог в войнах насылает казни на достойных наказания».
Леонид (подмигивает Саиду). Война для мусульман – как музыка?
Саид. Лишь оборонительная война священна!
Нина (встрепенулась). Самое жестокое в исламе – это… надругательство над детьми. Над мальчиками.
Леонид. Что?
Саид. (Саид сразу понял о чём речь). Обрезание? Могу объяснить. Гигиена. Элементарно.
Леонид. (Пафосно поднял ложку вверх). Ватсон!
Саид (улыбаясь). Для всех лучше! Всяких болезней нет и не предвидится. Ничего женщине не занесут. (Без смущения продолжая щекотливую тему). И удовольствия гор-а-р-ра-а-аздо больше! И той стороне хорошо, и этой.
Леонид. (Ему весьма интересна тема). Долго можешь, да? Я тоже могу! Я всегда головой контролирую!
Людмила. Головой туда… Кто пальцем деланный, кто головой.
Леонид (отмахивается). Да ну тебя!
Нина. Боль такую ребёнку причинять… Пусть бы взрослому, да с обезболивающим!
Леонид. Да это как уши прокалывать! (Саиду). Разве очень больно?
Саид. Мне четыре было. Не помню. Но ничего ужасающего, поверьте.
Людмила. И бабам с тобой слаще, это мы давно поняли!
Нина укоризненно качает головой.
Входит Коля.
Коля. Мне что ли обрезать, в мусульманство податься? Чтобы бабы западали. Как скажу им: «Всю ночь буду — у-ух!»
Леонид. Поздно пить боржоми…
Коля достаёт из кармана крестик на толстенной цепочке и протягивает Нине.
Коля. У вас можно освятить?
Нина. Конечно! (Берёт крестик). Серебряный?
Коля устало кивает.
Саид. Как оберег?
Нина. Защита!
Саид. А что значит «освятить»?
Нина не сразу находит нужные слова.
На кухню входит Лена и принимается по-матерински разъяснять.
Лена. Как бы, обряд. Потом ложится Божия благодать. Защита Божия. Настоящее чудо! Вода после освящения (обыкновенную наберут, из-под крана!) может вечно стоять и не тухнуть.
Саид. (Изумился). Да ну!
Лена (перекрестилась). Истинный крест! А вы по святым местам куда ездите?
Леонид. (Со знанием дела). В Мекку.
Саид кивает.
Опять пошёл снег. Юрий снимает и стряхивает на балконе рубашки и штаны. Он протянул руку к заколке с ландышами, но, подумав, оставил её на прежнем месте, только стряхнул снег, и она продолжала красоваться на верёвке как символ сладостного ожидания любви.
Кухня. Ночь.
Саид сидит, ссутулившись, за столом. Рядом с ним примостилась Оля, у неё распущены волосы, и, несмотря на то, что из-под халата выглядывает ночная рубашка, девушка по-домашнему привлекательна.
Оля ((шёпотом). Чего ты?
Саид (вздыхает). Иди спать.
Оля. Без тебя не пойду.
Саид. Ага, вместе ляжем.
Оля. Значит, вместе. Пусть и позору падёт на мою голову вагон и маленькая тележка! Но тебе одному сейчас нельзя.
Саид. Тебе-то какое дело?
Оля. Такое.
Саид. Чего привязалась?
Он взглянул на неё и осёкся.
Оля опустила голову. Саид слегка дотронулся до её обнажённой руки.
Саид (бормочет). Прости.
Оля. Не уйду, пока ты не уйдёшь
Саид. Тогда тебе, похоже, всю ночь сидеть придётся.
Оля. Значит, буду всю ночь.
Саид. Несолидно, Оля, ой, как несолидно.
Оля. Что, думаешь, русская, доступная? Мужика красивого увидела и на шею кинулась? Как бы не так! От меня не отломится, даже не мечтай!
Саид. Я и не мечтаю
Оля. Гад, какой же ты гад.
Саид. Какой есть.
Оля. И я, какая есть.
Саид вздыхает и раскачивается из стороны в сторону.
Оля. Видишь, какие мы неловкие. Два сапога – пара. (Тут же спохватывается). Это присказка, не более. А то подумаешь чего…
Саид. Я не хочу думать, понимаешь, не хочу! Забыть. Всё забыть. Лечь и не проснуться.
Оля бросается к нему и обнимает за шею. Саид резко сбрасывает её руки.
Саид. Да оставь ты меня в покое! Что ты знаешь обо мне? Чего вы все мне на психику давите. Надоели!
Он встаёт и подходит к окну.
Оля. Вот видишь, не могу я тебя такого оставить. Я, конечно, не подарок. Но друзей никогда не бросаю.
Саид. Когда это мы успели подружиться?
Оля. Ты мне, если хочешь, не друг. А я для тебя всегда друг.
Саид. Давай тут с тобой по-дружески.
Оля. Даже не надейся.
Саид. Тогда иди спать.
Оля. Ну, зачем ты? Я же знаю, что ты не такой. Тебе больно сейчас. Разбередили тебе раны, дураки окаянные.
Внезапно Оля падает со стула. Саид кидается к ней. Он старается привести её в чувство.
Саид. Оленька, девочка моя, что с тобой?
Оля медленно приходит в себя.
Оля. Воды…
Саид наливает в стакан воды из чайника, подаёт Оле. Она отпивает и с благодарностью кивает головой.
Оля. Уже легче. (Пытается улыбнуться). Мне три года было, когда нас в заложники взяли. Воды не давали. Мамка из лужи собирала, процеживала через платок и мне губы смачивала, а я всё плакала: «Дай попить, дай попить!» Мать уводили куда-то и приводили. Потом она плакала навзрыд, плакала, а я её утешала. А ещё соседа взяли. Ему отрезали ухо и выбили все зубы. Кастрировали. Но потом всё равно расстреляли. После освобождения мамка нормально работать уже не могла. Чуть что – в слёзы. В психушку лечиться постоянно отправляли. Отец бросил. Я, ещё брат. Велика Россия, а ехать некуда. (Вздыхает). Иногда тоже, как вспомню, — и только одно: «Забыть раз и навсегда, иначе…» Мамка кричала по ночам, а я её будила.
Саид прижимает голову Оли к себе.
Оля. Чего глаза опустил? Ты здесь ни при чём.
Саид. Родная моя.
Оля медленно поднимается и усаживается за стол.
Оля. Иди спать. Утро вечера мудреней.
Слышно шарканье. Оля мгновенно приходит в себя и вскакивает. В кухне появляется Людмила. Она тянется к выключателю.
Оля. Не надо! Не включайте. Я в таком виде…
Людмила победоносно щелкнула выключателем, свет на секунду вспыхнул и вновь погас, потому что Оля щёлкнула обратно.
Людмила. (Злорадно оглядывает их). Темнота – друг молодёжи.
Саид. (Устало шепчет). Нам надо было поговорить.
Людмила. (Театрально кивает). Разговоры разговаривать всегда полезно. Особливо ночью и в полуголом виде.
Оля. (Заводясь с пол-оборота). Вы на что это намекаете?
Людмила. Я? У тебя, дорогая, что одевайся, что раздевайся, смотреть всё одно нечего.
Оля. (Отмахивается, как от назойливой мухи). Зато у вас много чего есть посмотреть.
Людмила. (Чувствует себя гвоздём программы). Показать? А то я могу. Зрелище не для слабонервных.
Саид. (Куда-то в пространство). Это я всех переполошил.
Людмила. Да некоторые очень даже рады такому переполоху. (Оле). Правда? Или уже нет?
Оля. Нет!
Саид. Ольга – замечательный человек.
Людмила. Понимаю, поэтому не врубаю свет. В темноте сподручнее.
Оля. Моя личная жизнь никого не касается.
Людмила. На кухне – самая лучшая в мире личная жизнь. И ночью, в темноте.
Саид. Вы переходите границу.
Людмила. А я самурайка. Всегда так делаю. «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки».
Оля. (По-бабьи принялась бурчать). Вот разбудите всех, а потом на нас валить будете.
Людмила. (Включает дурочку). Я? Валить? Кого?
Саид. (Подчёркнуто спокойно). Спокойной ночи!
Саид удаляется в свою комнату. Оля безутешно опускается на табурет.
Оля. Дура.
Людмила (затягиваясь сигаретой, очень спокойно). Не женится он. Хоть голышом перед ним ходи.
Оля. А я и не собираюсь за него! Этого ещё не хватало. Знаю я, как они там… Я ж ставропольская!
Людмила. «Зачем вы, девочки, красивых любите?»
Голос Николая из мужской комнаты: «Непостоянная у них любовь!»
Голос Юрия. Тихо!!!
Голос Лены. Не орите!
Голос Нины. Варфоломеевская ночь.
Оля всхлипнула, а затем встала в полный рост на табурет.
Оля (затянула). «Сняла решительно пиджак наброшенный, казаться гордою хватило сил»
Людмила принялась дирижировать сигаретой.
Оля и Людмила (дуэтом). «Ему сказала я всего хорошего, а он прощения не попросил!»
Послышался из-за стены стук соседей.
Оля и Людмила (шёпотом). «Ему сказала я всего хорошего, а он прощения не попросил».
Ночь.
Саид уснул, едва голова коснулась подушки. И ночь позвала его в детство, в его огромный дом в Гудермесе. И музыка звучит пронзительно и заунывно, как сладкая боль. Отец ходит, большой и величественный, старенький дедушка строгает во дворе, мать суетится и кормит кур. Сёстры играют с дорогими фарфоровыми куклами. А он, маленький, в тюбетейке возится с большим алабаем: теребит его за ухом, снимает свою тюбетейку и надевает её волкодаву, которому явно по душе такое внимание. Через секунду картина изменилась: все сидят, пригнувшись, в каком-то подвале, где много таких же, как они; сёстры плачут, а он с ужасом смотрит, как что-то взрывается за дверью и взлетают фонтанчики пыли от автомата. Женщина с ребёнком на руках ищет воды, и дедушка, взяв фляжку, пробирается к выходу, а он, мальчик, непроизвольно выскакивает за ним. Дедушку расстреливают в упор. Он упал на мальчика, прикрыв собой. Они долго лежали. Стало совсем темно, как вдруг он увидел женщину в белом апостольнике, которая протягивала ему руки. И он потянулся к ней. Женщина взяла его на руки и пошла открыто, неуязвимая, не боясь взлетающих красных ракет и трассирующих пуль. Мальчик прижался к её плечу, краем глаза увидев лежащего в пыли и крови своего любимца-алабая…
…Саид проснулся, когда уже почти все встали. Он ещё лежал на своей полке, и слёзы катились из его глаз. Он мысленно ещё был там, в далёком детстве. Лежал на «втором этаже» и смотрел в окно, где гуляет ветер и где моргает заколка с белыми ландышами. Потом Саид встал и начал буднично собираться на работу.
Он выходит из дома и идёт к автостоянке. Подходит к своей иномарке и сначала чистит её от снега. Потом открывает багажник и достаёт оттуда причудливые тыквы, бормочет: «Ну, мама!» и заносит их в подъезд. В окне маячит Людмила; она не скрывает своей радости, потому в руках у неё такое богатство – сказочные тыквы, достаёт нож и принимается их чистить.
А Саид возвращается, садится в машину и уезжает. Его видно то у одного витиеватого подъезда, то у другого, то у министерства, то у адвокатской конторы. Саид выходит и относит какие папки. Он – курьер. Работы по самое некуда. Перекусывает булочкой на ходу. Прямо в машине.
Кухня. Вечер.
Почти все в сборе. Нина возится у плиты. Леонид сидит за столом. Людмила курит. Из мужской комнаты слышны весёлые голоса.
Нина (размахивая половником). Готово! К столу все. «Отмыкайте погреба, гуляет нынче голытьба!»
Хлопает входная дверь. На кухню прямо в пуховике входит Оля. Окидывает всех победоносным взглядом.
Оля. Теперь всё будет, как надо!
Людмила достаёт сигарету.
Оля. И курить больше не будете. Ни-ког-да! Порядок будет, наконец-то. (Коле). И руки распускать… Ни-ког-да!
Леонид. Присядь, проклятьем заклеймлённый!
Оля победоносно уходит в свою комнату.
Людмила. Пришла – спасибо, ушла – большое спасибо!
Слышны приглушённые голоса.
На кухню вбегают остальные жильцы: Максим, Артём, Юрий, Дима.
Людмила. Вы чё?
Юрий. Она участкового вызвала!
Всех охватило смятение.
Лена. Матерь Божья, куда пойдём?..
Леонид (Оле). Тронулась…
Артём. Мы же неофициально здесь. Погонят, как баранов. Никакого договора же нет?
Людмила (в пространство). Ах, ты…
Входит торжествующая Оля.
Оля. Когда меня хватали-лапали – никто не заступился, ночью издевались, петь заставляли… Зато сейчас завопили!
Коля. Не нравится – вали!
Оля. Сам вали! (Людмиле). Телефон хозяйки мне – шиш! То толкает, то…
Нина. Оля!!! В споре мирно уступить – сотню бесов утопить.
Лена. Ты что наделала, а о нас ты подумала?
Юрий. Надо выключить свет, и всем тихо сидеть!
Дима. А лучше уйти всем улицу. Как будто здесь никто не живёт. Оденемся потеплее, побродим где-нибудь.
Максим. Не стоит бегать от снайпера – умрёшь уставшим.
Саид. Ничего не надо бояться. Всё происходит по высшей воле. Будет так, как нужно.
Леонид (Оле). Дуня-Дуняша, сама же пролетишь, как фанера под мостом!
Оля. Наоборот, заключим договор.
Людмила. Ты… Ты… Крут был Лёха, а кинули, как лоха.
Людмила побрела в свою комнату.
Лена. У Людки– внуки одни дома, дочь в больнице с маленьким. Дети сами себе есть готовят, уроки учат. Одни! Людка утром встаёт, сначала их будит, наставления даёт. Потом из школы отправляет-направляет, уроки с детьми учит. Она– здесь, а они – там! Всё прозванивает…
Юрий. У Саида отец болеет. Куда с чемоданами срываться? А я со своим барахлом куда попрусь?
Оля растерялась и задумалась.
Оля. Оскорбляет всех… Унижает… По ночам свет включает… Надо освободить!..
Максим. Участковый, если пронюхает про нас, будет ходить и ходить, нас доить. Спокойно жить не даст. Власть свою показать захочет. Деньги начнёт вымогать. Будем дань, как баскакам, платить.
Врывается Людмила с туфлей в руках и кидается к Оле, которую загораживает Нина.
Раздаётся пронзительно громкий стук в дверь.
Все замерли. Никому ничего менять не хочется. Усталость… И не знают, что придумать, дабы выкарабкаться из «капкана».
(Голос за дверью). Откройте, полиция!
Стук вновь разрывает тишину. Словно разламывается надвое сказочный теремок.
Людмила решительно направляется к двери и распахивает её.
Людмила. Синичкина Людмила Михайловна! Что угодно?
В квартиру входят два человека в форме. Один, понятно, участковый, кто второй неясно, но то, что к полиции имеет прямое отношение, не вызывает сомнения.
Участковый. Участковый Дмитриев! Предъявите документы.
Людмила. Щас. Пожалте.
Она мгновенно достаёт из кармана халата приготовленный заранее паспорт и подчёркнуто смело протягивает.
Участковый. Так, так-так-так. Прописаны в Волгоградской области, а здесь зачем?
Людмила. Так к сестре. Живу. Это (она рукой показывает на толпу жильцов) ко мне.
Участковый. Так-так-так. Незаконно, значит?
Он многозначительно оглядывает всех присутствующих. Взгляд останавливается на Оле, которая стыдливо опускает глаза.
Людмила. Незаконно? А у нас закон, что дышло, куда повернёшь, туда и вышло.
Участковый рассматривает жильцов; его подельник стоит и, как бы, ждёт указаний. Напряжение нарастает.
Участковый. Я при исполнении.
Нина (теряет терпение). Я тоже. Я служу в храме. Меня столько раз упрекали в несдержанности, так я не буду никого разочаровывать! Вы зашли сюда, к нам, даже не поздоровались. Мы для вас – мусор? Мы не преступники. В таком формате, вообще, разговаривать не будем.
Участковый. Почему?
Артём. Потому что перпендикуляр.
Участковый. Хороших слов вы, видимо, не понимаете. Собираемся и на выход!
Оля (Людмиле). Простите!
Все (хором). Бог простит.
Людмила (взяла инициативу в свои руки). Сообщу, сообщу, куда следует! В ООН. Я не дурочка вам какая-нибудь…
Участковый. Как там ждут ваших сообщений!
Людмила. В Правительство Чечни!
Участковый. Чё?
Людмила (на одном дыхании). Потому что не дают мирным чеченцам спокойно жить. Лишают их прав! На жизнь прав лишают…И за это надо ответить! (Указав на Саида). Всю войну возле Грозного. Под пулями, под бомбами. Сколько родни потерял. Приехал работать – не дают. Мы все, мы все подтвердим: не дают! Он здесь живёт. Он – гражданин России. Чечня – это как его…
Артём. … субъект Российской Федерации!
Людмила. Вот-вот. Чеченец — наш, российский, а его— вон!
Юрий. Мы все подтвердим! Выгоняют.
Тут Людмила достаёт из кармана другой паспорт и протягивает его участковому. Саид успевает заметить, что документ, собственно говоря, принадлежит ему, и крайне изумляется.
Людмила (открывает паспорт Саида). Вот, прописан в Гудермесе. Вот выдан когда. А вот (тычет пальцем) гражданство Российской этой…
Артём.…Федерации.
Людмила кивает.
Оля. Да, Саид наш, российский.
Лена. У меня – давление. «Скорую».
Юрий. И телевидение! Я всё расскажу!
Участковый. Вы чё орёте-то все?
Его подельник испуганно пятится назад.
Участковый (Оле). А заявление?..
Оля, вздохнув, пожимает плечами. Участковый достаёт из портфеля заявление и рвёт его, ещё строит какие-то гримасы, переглядываясь с дружком.
Участковый. Да пусть живёт!
Все. Ур-р-ра-а-а!!!
Леонид, Юрий, Нина кинулись обнимать участкового.
Участковый. Я только «за»! Надо помогать. Кто ж, если не мы?
Участковый с подельников под аплодисменты уходят.
Теперь все эмоции направлены на Саида.
Людмила (в пространство). Нас спас чеченец…
Она с безучастным лицом сунула в руки Саида его паспорт и застыла. А тем временем все принялись радостно его тормошить. Одна мысль, что всё обошлось, давала мощный импульс к жизни.
Дима. Да здравствует Чечня!
Все. Ура-а-а!
Людмила. Тише! Отойдите от двери!
Она огляделась по сторонам, прислушалась к звукам за дверью и на цыпочках направилась на кухню.
Жильцы радостно последовали за ней. Лена сразу принялась пить свои капли.
Юрий. Как заново родился!
Коля. Столько всего… Порой не знаешь, как жить.
Нина. Всегда знаешь. (Вздыхает). Ближний тот, кто в тебе нуждается.
Лена. Возлюби ближнего твоего, как самого себя!
Людмила. И всё будет хорошо.
Леонид. Саид, как у вас танцуют?
Максим. Как акробаты. Лезгинку. Они других танцев не знают. Только своё.
Леонид. Я тоже своё знаю. Э-эх!!! (Начинает приплясывать в присядку).
Людмила. Чего лягяешься?
Артём. Саид, научи лезгинке!
Жильцы наперебой просят Саида, который, улыбаясь, показывает основные кавказские «па».
Юрий. Я тоже умею. Вот как надо!
Юрий стал выписывать ногами кренделя и выбрасывать руки на кавказский манер то вправо, то влево.
Людмила. Кулаками не машись!
Коля. Ему места мало, неудобно.
Людмила. Плохому танцору и яйца мешают.
Все (хором). Людмила!
Звучит барабанное соло (это Николай отбивает на столе), на середину выходит Саид, к которому присоединяется Оля. Лезгинка! Удивительный чеченский танец вскоре пробуют исполнить все (уж кто как может). Можно улыбаться и шутить, сколько угодно.
Звучит музыка, свет гаснет, на белом фоне появляются кадры отстроенного Грозного, Гудермеса, затем кадры со знаменитыми чеченскими водопадами: Шатой, Белой, также горные пейзажи.
Раздаётся звонкий смех Оли. Она увидела вдруг, как на фоне чудесного водопада выходит Людмила, в туфельках и с бескозыркой на голове.
Звуки балалаек и гармони и — полилась мелодия «Яблочка».
Людмила, заломив руки, принялась лихо бить чечётку. И так может, и так! Она, как соловей-разбойник, свистнула, и «с гор» свалились небезызвестные мужчины: Леонид, Артём, Юрий, Дмитрий, Максим. И вот танец набирает обороты! «Эх, яблочко, да на тарелочке…» Тут Саид дробно выскакивает на середину – и ну, под «Яблочко» да на кавказский манер. Раздаются аплодисменты — кавказцы в мохнатых шапках хлопают, что есть мочи.
Оля заливается смехом. …
Вид кремля. Раздаётся бой курантов. Мирного неба всем!

34
ПлохоНе оченьСреднеХорошоОтлично
Загрузка...
Понравилось? Поделись с друзьями!

Читать похожие истории:

Закладка Постоянная ссылка.
guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments