Дело чести

«Пей, Подарок» – похлопал я коня по лоснящемуся боку. Он фыркнул и ковырнул копытом белый снег, обнажая бурую кромку проруби. Из-под тонкого льда на меня глянуло распухшее лицо утопленника. От неожиданности я отпрянул и поскользнулся. Конь испугался и ударил копытом, выворачивая кровавую кашу.

«Надо бы сказать мужикам чтоб достали да схоронили. Не пойму чей он. Столько лет уже прошло, как я ушел из дома, шесть или восемь?» – разговаривал я с конем стараясь его успокоить.

Мертвая тишина накрыла меня еще на подходе к родной деревне, только ветер изредка бил по ставням и скрипел распахнутыми дверями. Не дышали печи, только вороны оглушительно вскрикивали на стоящем в поле одиноком дереве.

Во дворах было пусто. Ни людей, ни животины. Дома вычищены, что не унесли бросили тут же. в застывшие кровавые лужи. Вскочив на коня, я бросился к родному дому.

Вывороченные двери сиротливо весели на одной петле. Икона с отпечатком сапога, валялась на полу, вместе с опрокинутой лампадкой. Я помнил, как мать гордилась своим «Спасителем». Заказала художнику на вырученные в городе деньги и даже показывала ее местному священнику.

Капли крови тянулись от центра комнаты по лебяжьему пуху из вспоротых подушек и терялись во дворе. В ворохе вещей, я нашел подаренную матери свистульку и убрал в карман. Хранила – значит ждала.

Я не мог понять на что бандиты позарились, грабя моих родных. Сколько я себя помнил, жили мы бедно. Отец гордился срубленным домом, лошадью и коровой. Обязательно были куры. Пахали. Этого как раз хватало прокормить пять ртов: братьев и сестер. Отец был охотником – бил пушнину и нас учил. Мать ходила в тайгу за грибами и ягодами. Голода не знали, но и зажиточными никогда не были.

Я пошел по домам. Везде одна и та же картина, лишь у бабки Прасковьи подперто с наружи. Постучав и, не получив ответа, вошел в дом. В углу за занавеской кто-то заворочался. Хозяйка совсем стала старая. Я подошел к ней в надежде узнать, что здесь произошло и где все, но она лишь плюнула мне в лицо и отвернулась.

Кто-то кормил парализованную старуху, печь топил. Осталось лишь их дождаться. Скрип двери и шаги разбудили меня. В ожидании хозяев я сам и не заметил, как уснул.

Предо мной стояла девчушка лет восьми с узелком в руках. Увидев меня, она бросила свою ношу и юркнула в дверной проем, я даже не успел поинтересоваться о том, куда пропали остальные.

– Ирод. Забирай все, но Нюрку не тронь. – Бредила старуха.

– Тетка Прасковья, это же я, Гриша. –Успокаивал я ее, а она все тихо плакала.

Дожидавшись утра, я решил выследить ночную гостью. Она могла хоть немного знать о том, что же произошло в деревне.

Под утренним снежком еще виднелись припорошённые следы, которые вели к зимней стоянке охотников. В детстве я частенько бывал здесь с отцом. Землянки надежно защищали и от зверя, и от непогоды.

Звякнул затвор и дуло уперлось мне в спину.

– Шагай давай, красномордый.

– Митяй, – обернулся я и получил прикладом в лоб.

– Гриша! – Услышал я где-то далеко знакомый голос. – Жаль тетка Марья недожила. Ждала тебя очень. А ты в красные подался? Может и деревню нашу им сдал? –Добродушный нотки сменились на стальные. – Шагай, разберемся.

Меня связали и бросили в одну из землянок, перед дверью которой собрался совет:

– Это он нас большевикам сдал, еще и сюда явился, последнее отобрать. Покончить с ним надо. – Говорил Митяй, некогда бывший другом детства с соседнего двора.

– Погодь ты, успеется. Чей он сын? – спрашивал некто старческим голосом.

– Гришка – это, сын Тетки Марьи и Тараса. Несколько лет как сгинул в городе. Думали в живых уже нет – явился.

– Гришка? – Голос затих, – Припоминаю такого. Это не он ли сбежал с отцовскими ассигнациями и в капитаны подался?

– Он. – Подтвердил догадки старика Митяй и оба засмеялись.

– Этот мог и сдать. – Рассуждал старик. – Родителей обокрасть – это вообще страху не иметь. Пойду поговорю с ним.

Распахнулись двери землянки, выпуская наружу клубы пара, через которые показалось знакомое лицо деда Петра.

– Дед Петро, ты что ль не узнаешь меня?  Вы все, совсем сбрендили. Я на побывку пришел, перед тем как сборочному отряду примкнуть, а тут такое…- Возмущался я.

– Ах, так ты сборочный, последнее пришел отобрать, нехристь. – Повысил голос дед.

– Я к матери пришел, а там разруха и людей нет. В проруби утопленники плавают, достать некому. Что произошло-то?

– Что произошло? Продразвёрстка произошла. С лета, ироды продохнуть не дают. Все под чистую выгребли и мужиков на работы отправили. Но все мало им. Власти меняются, а простому люду одно горе. Колчак, а что Колчак. Красные хуже врага.

– Не смей дед меня порочить. Я красный. Я за тебя и за мать воевал. Чтоб вы в достатке жили

– Ты может и за это воевал, а они с разверстками за кого воюют? Что не взяли испортили. Да ты и сам видел, что за зря звонить. Разве так при новой власти должно быть? Что изменилось? В с немцем воевали крестьянина обирали и сейчас все одно. Только власть поменялась, опять выложи, а растить то, кто будет? Садить что?  Это и не по-божески и не по-людски.

– Мы излишки у зажиточных призваны изъять и между всеми разделить. Рабочих поддержать и солдат, чтоб контру подавить.  Чтоб ты дед спину не гнул.

– А на кого я ее гнул. Ежели позовут подсобить – подсоблю. А так… теперь хуже стало. Совсем дома лишились.

Зашуршали засовом. Дед поднялся навстречу Митяю

– Ты чего, Митяй, бродишь?

– Давай его тут порешим?

– Голыми руками? За веревкой иди, вывезем в лес там и решим. Сбежал скажем. – Отправив Митяя, дед опять обратился ко мне. – Большевики мать твою порешили, упокой господи твою ее душу. – Перекрестился он. – Молод ты слишком. У Митяя одно на уме, порешить кого. Уходи и лучше не возвращайся. Второй раз не жди милости. Попридержу я дружка твоего закадычного. Коня, надеюсь, сам найдешь. – сказал он, перерезая веревки.

Я был благодарен деду и не мог поверить в случившееся. Зачем большевикам убивать мать? Какую угрозу она могла представлять новой власти? Путает что-то дед. Слухи ходили, что банды орудуют, каторжных распустили, не до них было, вот они-то и могли большевиками представиться, размышлял я по дороге в Березовое, где должен был встретиться со своим отрядом. Они то помогут разобраться. Обратившись к местному старосте, я был приквартирован к дому, где и ожидал остальных.

– Вы бы один не ходили, так и до беды недалеко. Народ злой. – Сказал староста разглядываю мои документы.

– Банды бесчинствуют? Тут на днях в Турантаево был, все разграбили.

– Если бы бандиты – свои! Наш брат поднялся, за такую ленточку и вздернуть могут на ближайшей сосне. – Увидев мое недовольство, староста осекся.

Долго отряда ждать не пришлось. К утру уже прибыло трое с груженными телегами. На средней стоял пулемет.

– Пополненьце? Жидковатое больно. Потери больше. Из 7 нас 4 осталось. Один по дороге с мамзелей бежал, пожалел ее, жадный больно, с товарищем делиться не хочет. А что их жалеть, мамзелей-то. Безответственный народец пошел. Двоих положили. Буров я.

– Григорий Перестукин. – Протянул я документы командиру.

Аркадий Буров, командир отряда продразверстки, даже в большой мешковатой шинели и потрепанной папахе с красной лентой, повторяющий шрам через все лицо, смотрелся ладным мужчиной чуть больше 40. Некоторая жизненная потертость придавала ему шарма, который так любили женщины смешанных сословий лихолетья гражданской войны.

– Боец хороший? Совсем мужик власть не уважает. Учить приходится. Зерно прячет. Власти хает, а без зерна власть не выстоит. Мы ее кормильцы. Здесь как на войне. Ну да время покажет. Еще в один пункт заскочим, а там в центр. Собрать мало – довезти надо бы еще. Собирайся. В соседнее село идем.

– А можем еще в одно заскочить, бандиты там бесчинствуют, защитить бы надо.

– Обязательно, но сначала обоз доставим, иначе грош нам цена, если в битве растерям.

Это он правильно говорил. Сразу видно, ответственный мужик, за дело болеет. На такого можно положиться. Потеряем, конечно, дня три, но, если банда здесь ошивается, да к тому же староста о ней знает и через неделю найдем душегубов. Эта мысль подняла боевой дух. Хотелось поскорее выполнить задание, да и покончить уже с бандой.

Наш обоз шел медленно и только к обеду достиг пункта назначения.

Пулеметчик остался охранять обоз, а мы втроем пошли по домам. Видя нас, хозяева закрывали ставни и двери.

«С конца пойдем. Так легче». – сказал Буров, и остановился напротив ветхого домишки.

– Одна, мать, живешь? – Строго спросил Буров хозяйку, еще Александра II/

– Одна, сынок, одна.

– На одну тебя не слишком ли много коровы. Тяжело тебе небось?

– Справляюсь, сынок, по не многу.

– А ты, бабка, не тужься – лопнешь. Изымайте. – Засмеялся Буров, Федул тоже захихикал вместе с командиром.

– Оформляю. – Сказал он и повел скотину по улице.

– Что, коровушку жалко, мамаша? – с ехидцей в голосе спросил Буров.

– Жалко сынок. – Протянула она.

– А ты мамаша для власти не жалей. Али белогвардейцев прикармливала, мразь? – Зло ответил он, ударив старуху прикладом.

Я стоял в ступоре. Как можно так старуху. Попадались и среди большевиков паскуды, кто порочил имя красноармейца насилием над гражданами или мародерством. Так таких я на месте и бывший командир поддерживал такую политику чистки рядов. Одно радовало, случалось, такое редко.

Во втором доме, выгнав ребятню босыми на улицу, Буров бесчинствовал в доме: сбивал иконы и требовал выворачивать закрома. Схватив Бурова за шиворот, я вытолкал его во двор. Раздался выстрел – сняли пулеметчика, а затем и Федула:

– Пригнись!  – Скомандовал Буров. – Местные крестьяне бушуют. Опять им рабочие ружья продают. Маловато нас, не отстреляемся.

Я выстрелил в воздух и крикнул:

– Я понимаю ваше недовольство. Не должна так себя власть вести. Неси веревки, повяжем гада, в центре разберемся.

– Да неужто. – Крикнул стрелявший. – Я тебя отпущу, но только ты своим передай, чтоб сюда не совались. Обозы оставь – наше это.

Принесли веревки и связали Бурова.

– Подарка не тронь, наградной он. Товарищ боевой. – дал я по рукам прыткому юнцу, желавшего и коня испод меня вывести. Возражений не было. Нас отпустили, предварительно оглушив Бурого.

На легке, я уже к вечеру был в Центре.

Часовой недоверчиво посмотрел на меня и позвал старшего, оба громко смеялись.

– Впервые вижу, чтоб Аркашку Бурова через седло везли. – Сказал часовой. – Развязывать?

– Нет. – Отрезал я. – Это преступник. Бесчинствует он. Народ грабит.

Собрались зеваки. Смешок пробежался по толпе.

Я потребовал, чтоб меня отвели к начальнику местного отделения Сибпродкома. Выслушав меня, он откинулся на спинку кресла и принялся меня учить уму-разуму.

– А знаешь ли ты, заботливый, что 20 июля 1920 года Совет Народных Комиссаров РСФСР принял постановление «Об изъятии хлебных излишков в Сибири», по которому крестьяне обязаны сдать все излишки хлеба прошлых лет и одновременно нового урожая. На нас наложено 6 270 000 пудов мяса, масло, яйца, картофель, овощи, кожи, шерсть, табак, рога, копыта и многое другое. Всего 37 развёрсток. Мы трети не собрали. Под монастырь меня подвести хочешь? – Перешел он на крик.

– Нет, но Буров не излишки собирает, последнее выносит, им на что жить-то. Да и банды бесчинствуют, а тут еще свои -своих. – Возразил я.

– Каких своих, зажравшуюся крестьянскую морду? Наверху виднее, или ты тоже против новой власти? Аркадий Буров лучший. За счет него мы еще хоть как-то… Перегибает, не без этого, время сейчас такое. В камеру его. – Распорядился начальник.

Я негодовал. За последние дни я стал частым гостем кутузок и главное за что? За то, что большевик, за то, что защищаю тех, ради кого столько крови пролито.

Утром часовой выпустил меня со словами: «Бурого благодари, отстоял он тебя, а то поплыл бы под ледок!» Громко засмеялся он своей шутке.

Освободитель ждал меня на лавке у входа в контору:

– Я добро помню, спас ты мне жизнь, может нехотя, но спас. Держи, Гришуня, цацки, напейся и забудь. Для такого дела железные яйца нужны. На любви к мамзелям и жалости к мамашам плана не сделаешь. Пока старух защищать будешь, полдеревни добро попрячет. Негодный ты к такой работе. – Он ссыпал мне в руку несколько колечек и крестик. Меня словно молнией прошибло. Я помнил каждый его изгиб, крутил в руках, сидя на материных коленях еще сызмальства. Однажды даже надкусил, за что и получил подзатыльник. Бороздки от зубов нельзя было ни забыть не спутать

– Вместе пошли. Мне тут одному много. – Собрал я волю в кулак. Все ужасы, увиденные мною в родной деревне, вновь встали перед глазами, особенно черные волосы, нимбом распавшиеся под слюдой тонкого льда.

Пьяный Буров разоткровенничался и с гордостью выложил мне всю правду о произошедшем Турантаево: «Вот как, Гриша, надо работать. А жалеть их не надо. Они власть не уважают, за икону баба бойца из ружья положила. Совсем народ ополоумел. Пришлось ее расстрелять, под ледок пустить». Он еще долго жаловался на свою долю и сложности выполнения разверсток, пока совсем не провалился в хмельное забытье, что существенно облегчило мне работу.

Я кинул его в седло и к вечеру был у спрятанных в Тайге землянок.

«Свои, с гостинцами»!» – крикнул я издалека и не встретив сопротивления скинул на поляну пьяного Бурова.

– Он?

– Он. – Подтвердил дед.

– Ваш весь. Закончите, возвращайтесь, свое защищать будем, а не по норам сидеть. Пошли, Митяй, работа есть.

Бабы обступили пленного и начали молча бить его, выпуская все накопленное и выстраданное за время лихолетья.

Митяй безропотно поехал со мной. Мы достали тело из проруби тело матери и схоронили на местном кладбище.

Той же зимой я присоединился к «Комитетам общественной безопасности», которые активно боролись со зверствами продовольственных отрядов. Порядок навести – дело чести.

38
ПлохоНе оченьСреднеХорошоОтлично
Загрузка...
Понравилось? Поделись с друзьями!

Читать похожие истории:

Закладка Постоянная ссылка.
guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments